– Вкусные?

– Да. Наверное. Оладушки ведь должны быть вкусными?

– В этом их смысл.

– Тогда вкусные.

– Как твои успехи?

– Не очень. Когда никого нет, я могу повернуться и даже открыть глаза. Но на тётю Тоню посмотреть не смогла, хотя очень старалась. Мне кажется, она расстроилась.

– Ничего, не спеши. Мы же не ждём быстрых успехов, помнишь?

– Помню. Это большой путь, который начинается с первого шага.

– Ты уже сделала по нему немало шагов. В комнате светло, ты не лежишь под одеялом, укрытая с головой, мы разговариваем.

– Спасибо вам.

– Себе скажи спасибо, ты большая умница и не сдаёшься.

– Погладите?

– Конечно.

Я осторожно гладил её ладонью по плечам, спине и волосам, она тихо вздрагивала и прижималась ко мне спиной, как пугливый уличный котенок.

– Спасибо, хватит. Мне не хватает тактильного контакта.

– Понимаю.

– Можете идти, мне стало легче. Я знаю, вас ждут остальные.

– Знаешь?

– Чувствую.

– Справишься с этим?

– Я очень стараюсь.

Я встал и пошел к двери.

– Тондоныч?

Обернулся и увидел чудо – Рита повернула голову. Глаза её были закрыты, а лицо побелело от эмоционального напряжения.

– Вы же меня не бросите?

Почему меня сегодня все об этом спрашивают?

– Ни за что, Рита. У нас впереди ещё большой путь.

Она резко отвернулась к стене и судорожно вцепилась пальцами в одеяло, удерживаясь от желания накинуть его себе на голову.

Смогла. Удержалась. Напряженная спина расслабилась.

– До завтра, – сказал я и ушёл, зная, что ответа не будет.

***

– Привет, Фигля.

– Поздорову, Аспид.

Ей уже за двадцать, и она должна быть в заведении Микульчика, со взрослыми. Туда её и привезли, но она сбежала и как то оказалась у нас. Скорее всего, пролезла в очередной тайный лаз, до которых всегда была большая охотница. Её пытались забрать, она устроила истерику, Микульчик отстал. Сказал: «Какая, нафиг, разница, один хрен мы не знаем, что с ними делать».

– Как ты, в целом?

– Охти мне. Скудалась доли да ококовела ныне.

– Ты в этом не виновата.

– Вине не повинна, да не виной и пеняюсь.

С тех пор как в Жижецке, как и везде, настало «время кобольда», местный странный говорок быстро забылся. Только Фиглю иной раз пробивает. Она упрямая девица.

– Поговорить не созрела?

– Толмлю до тя бесперечь – зазорно с мертвицей баять.

Фигля уверена, что она умерла. Некоторые очевидные физиологические факты, противоречащие этому утверждению, её не смущают. Упрямая, я ж говорю.

– Меня не напрягает. Может, попробуем?

– Стропотен ты. Неможно.

– Сидеть то можно?

– Льзя, да всуе. Не отсидишь моё.

– Ничего, я всё же посижу над тобой.

Считая себя мёртвой, Фигля позволяет мне «сидеть над покойницей». Это, в отличие от разговоров, не нарушает её загробного существования. Свет в комнате погашен, так что я зажег маленькую свечку, стоящую на столе.

Девушка легла на спину, скрестила на груди руки. Свеча отбросила тенью на стену её курносый профиль.

– Бедная, бедная Фигля! – сказал я. – Такая молодая, а померла! Какая жалость!

Фигля молча кивнула, значит, всё идет правильно.

– Вот лежит она на смертном ложе, молодица красавица, глаз не отвести!

На самом деле внешность у девушки обычная.