Правда, это было непросто – язык слишком сильно отличался от всех знакомых ей западных.
Постоялый двор – или, как его здесь называли, караван‑сарай – выглядел целой крепостью внутри города. Постройки, предназначенные для гостей, с четырех сторон сплошной стеной огораживали внутренний квадрат двора; узкие наружные окна напоминали бойницы, а единственные массивные ворота и четырехугольные башенки по углам усиливали сходство с замком. Подобная архитектура была бы очень уместной где‑нибудь на караванном пути вдали от городов, однако Элина поинтересовалась, к чему вся эта фортификация внутри Харбада.
– В городе всякое может случиться, – ответил Гварели. – Волнения или нападение бандитов, а гости хотят чувствовать себя в безопасности. Дворцы знати тоже хорошо укреплены.
Ворота были закрыты – их отворяли только в момент прохода каравана – однако рядом виднелась открытая калитка. Пройдя внутрь, мимо отдыхавших прямо посреди двора верблюдов и арб на огромных колесах, упершихся в землю растопыренными оглоблями, Элина и ее гид встретились с человеком, бывшим, вероятно, одним из подручных хозяина – для самого хозяина он выглядел недостаточно солидно. Элина через своего переводчика осведомилась о ценах за постой, и ответ вновь оказался неутешительным. Самая плохонькая комнатка и впрямь стоила пять дихразов. Тем не менее, графиня решила все же перебраться сюда на следующий день, а пока еще некоторое время попользоваться услугами Гварели.
Короткий зимний день меж тем уже клонился к вечеру, и маленький гриндазиец прозрачно намекал, что пора возращаться, ибо после наступления темноты комфортно на улице себя чувствуют только грабители. Элина, конечно, заявила, что ее меч чувствует себя комфортно в любое время суток, однако не стала настаивать на продолжении экскурсии, поскольку с приближением заката жизнь на улицах и площадях действительно замирала, общаться было не с кем, да и осматривать достопримечательности во тьме тоже смысла не имело. По дороге Элина уже напрямую распрашивала Гварели о местном языке; гриндазиец, как ей показалось, отвечал не очень охотно. Вернувшись в гостиницу Фандертольда, она попрощалась со своим гидом до завтра.
Вскоре в номер был подан ужин. Если в обед гостю прислуживал мужчина, то ужин принесла служанка. На ней не было тяжелого балахона; напротив, тонкие ткани ее одежд, сквозь которые просвечивали очертания тела, выглядели излишне фривольно даже по меркам западных нравов. Лицо ее ниже глаз прикрывала прозрачная кисея, не способная, впрочем, скрыть тот факт, что служанка очень молода – возможно, не старше Элины.
Едва тарелки, горшочки и кувшинчики заняли свое место на столе, графиня принялась уписывать какое‑то острое горячее блюдо, заедая его мягкой лепешкой; заметив, что принесшая все это девушка не уходит, Элина отпустила ее кивком.
– Должна ли я позже посетить господина? – спросила служанка тихим и застенчивым голосом. Она говорила по‑тарвилонски с сильным акцентом, но понять было можно.
– Конечно, – ответила Элина, кое‑как прожевав, – не оставлять же здесь посуду до утра.
– Должна ли я буду развлечь господина? – уточнила служанка.
– Почему бы и нет, – кивнула Элина. Идея скрасить долгий зимний вечер показалась ей весьма кстати. Она полагала, что речь идет о музыке, пении или чем‑то подобном. – Что ты умеешь?
– Все, что нужно, чтобы доставить удовольствие мужчине, – служанка по‑прежнему говорила тихо и застенчиво. – Я обучена шестидесяти двум позам…
Когда Элина, наконец, поняла, о чем идет речь, то даже поперхнулась от гнева и отвращения.
– Убирайся! – крикнула она, чувствуя, как краска заливает ее лицо. Служанка испуганно выбежала из комнаты.
Так вот, значит, какого рода услуги полагаются почетным гостям Хейнса Фандертольда! Впрочем, чего еще ожидать от подельника пиратов… Графине хотелось немедленно покинуть этот вертеп, но она сдержала свой порыв. |