– Ой, да мне наплевать, как они работают! Хотят мыть машины, пусть моют, а я не собираюсь.

– Вера Ивановна, ну неужели вы считаете, что против вас замыслили что-то нехорошее?

– Да, из меня тут просто дурочку делают, заставляют выполнять работу, за которую мне не платят.

– Ну хорошо, а кто же тогда это должен делать?

– Юрий Иваныч, я вас очень уважаю как психиатра, но машину мыть не буду!

Ну надо же, зараза какая! Хотя, по всей видимости, Вера Ивановна просто заболела и ругать ее неэтично. Вот только нашей бригаде от этого не легче. Ладно, хочешь-не хочешь, а придется тогда моим парням эту работу выполнять. В конечном итоге, с многоэтажным матом, все они сделали.

Так, теперь вызов на «плохо, все болит, теряет сознание» к женщине семидесяти девяти лет, дожидавшейся нас у подъезда жилого дома. Вызов уличный, а значит срочный. Вот только, как назло, между приемом-передачей разница в четырнадцать минут. А потому, вновь летим со светомузыкой.

Наша больная сидела на скамейке и ее изо всех сил удерживали от падения мужчина с женщиной.

Сразу, безо всяких разговоров, ее загрузили в машину.

Бледная, на лбу испарина, дышит учащенно.

– Что случилось, что беспокоит?

– Ооой, все болит… Ой, как больно… Плохо… Плохо мне…

Давление девяносто на сорок, на кардиограмме передний инфаркт. А для полного счастья еще и кардиогенный шок. Нет, сразу обезболивать нельзя. Если прямо сходу, на таком низком давлении, ей наркотик запузырить, то это будет равноценно убийству. Дали кислород, стали капать с вазопрессором. Хотя это только на словах легко, Виталий еле подкололся из-за спавшихся вен. Ну а далее, к счастью, без ужастиков, под сиреной в областную больницу примчались. Да, довезти-то мы ее довезли, вот только прогноз в данном случае весьма мрачный.

Следующим вызовом был психоз у женщины двадцати семи лет.

Встретила нас худенькая подвижная пожилая женщина:

– Здравствуйте, я ее бабушка. Опять у нее все по новой началось. Сегодня утром донага разделась и давай на улицу рваться. Я еле справилась, но все же остановила. А потом легла, одеялом накрылась и не спит, а просто лежит.

– Давно болеет-то?

– Давно, с девятнадцати лет, инвалид второй группы. Ой, сколько я из-за нее всего пережила! Она ведь когда несовершеннолетней была воровала, такие друзья у нее были, что не дай бог. Несколько раз ей условно давали, как только не посадили, не знаю. Наркотики принимала, но правда, сама с них слезла. У нее ведь еще «голоса» постоянные, даже после больницы до конца не проходят. Она их наслушается и ходит дура дурой. Тут как-то взяла пустую бутылку и себе три верхних зуба выбила!

– А родители есть у нее?

– Мать есть, но она на меня ее сбагрила, как будто так и надо. Вот только я-то не вечная. Ой, даже и не хочу говорить об этом, будь что будет.

Больная лежала на кровати, укрывшись с головой одеялом.

– Светлана! Светлана! – окликнул я ее, стягивая одеяло.

Когда одеяло я все-таки стянул, оказалось, что больная была полностью голой. Ладно, мы, медики, существа бесполые, нас этим не смутишь.

– Дайте мне помыться! – сказала она, при этом даже не пытаясь сдвинуться с места.

– Так, погоди, Светлан, сначала поговори с нами.

– Дайте мне помыться!

– Светлана, тебя что-то беспокоит?

– Дайте мне помыться!

– Светлана, у тебя есть какие-то жалобы? Как ты себя чувствуешь?

– Дайте мне помыться!

Нда, беседа у нас получалась просто суперпродуктивной. Ладно, беседы беседовать бесполезно, надо одевать и везти. Только я сказал про одевание, как Светлана вдруг закричала:

– Я – падшая Ева, я должна голой ходить!

– Нет, – ответил я.