Сколько себя помнил Сергей, столько же он и помнил этот старый осокорь. Рядом с ним он купался в старице, укрывался под его ветками от непогоды и устраивал засаду против воображаемых врагов: поднимался, на сколько хватало духу по дереву вверх и, замирая от страха высоты, жадно всматривался во все стороны, обозревая границы доступного ему мира, ещё не догадываясь, что скоро они рухнут, и перед ним откроется бесконечность человеческой жизни, ничем не ограниченная, даже смертью, даль его бессмертной души.
Сергей схватился за толстый нижний сук, подтянулся, встал на него ногами и нашёл вырезанное крупными и неровными буквами имя одноклассницы: «Нина».
Нет, это вырезал не он, а Генка Полев, который заглядывался на Нину Кулишкину с первого класса, не одни подошвы истёр, следуя за ней буквально по пятам, но она была к нему равнодушна. После школы, перед армией, Генка засылал к Кулишкиным сватов, но без малейшего успеха. С тем он и ушёл в армию и сгинул без вести в Чечне, не найдя на земле ни покоя и ни счастья.
Возле дома Кулишкиных стали собираться люди, и Сергей, испытывая самые противоречивые чувства, подошёл к открытым настежь воротам, через которые и направился к тесовому навесу, где на двух табуретках стоял оббитый крепом гроб, и на скамьях возле него сидели близкие родственники покойной Нины.
«Надо бы перекреститься» — подумал Сергей и пошевелил рукой, но она вдруг отяжелела и отказалась ему подчиниться. Мать Нины посмотрела в его сторону, и Сергею удалось глянуть мимо её воспалённых глаз и, сжав зубы, повернуться к гробу.
Покойная Нина ошеломила его своим видом: она лежала в гробу, как живая, на её лице не было даже намёка на присутствие смерти, и была одета в белое подвенечное платье, на ногах были лакированные туфли, голова, покоившаяся на кружевной подушке, покрыта прозрачной фатой, и на безымянном пальце правой руки отсвечивало золотое обручальное кольцо.
Он только хотел развернуться и отойти в сторону, как почувствовал обращенные на него требовательные взгляды Нининой родни. От него ждали, чтобы он проявил свою причастность к происходящему более явным образом, чем присутствие. Сергей переступил с ноги на ногу и, поборов внутреннее сопротивление, поцеловал ледяной лоб покойницы и перекрестился.
— Присядь, Серёженька, посиди с ней на прощание рядышком, как в школе за одной партой сиживал, — сказала Нинина мама. Глаза у неё были сухи, взгляд строг и придирчив.
Сергей послушно опустился на скамью и вдруг, совершенно неожиданно для всех громко всхлипнул и заплакал, размазывая по щекам крупные слёзы. Кто-то вложил в его руку носовой платок, он утёр лицо и прислушался. Ему показалось, что за спиной шепчутся и даже похихикивают по поводу проявленной им слабости. Он повернул голову и понял, что ошибся: пьяненький мужик забрёл на похороны с явным намерением остограммиться, и теперь искал к чему бы прислониться, чтобы не свалиться с ног посреди двора. Но ему не дал этого сделать молодой здоровый парень, который подхватил алкаша за шиворот грязного пиджака и вытолкал на улицу.
Двор наполнялся людьми, гроб с покойной окружили приехавшие из города родственники, Сергей воспользовался этим, встал со скамьи и, ни на кого не глядя, отошел в сторону.
Случившийся с ним нервный припадок прошёл и оставил в душе опустошенность. Недавно пролитые слёзы уже казались ему блажью слабонервного хлюпика. «Я не Нину жалел и оплакивал, а себя, — вынес он нелицеприятную оценку своей несдержанности. — Хорошо, что я знаю это один, а другие восприняли моё невольное притворство как искреннее горе и сочувствие несчастным родителям».
Кто-то робко коснулся его плеча, Сергей повернул голову и встретился взглядом со своей учительницей в начальных классах школы.
— Какое горе, — прошептала она. — За этот год уже с третьей своей девочкой прихожу прощаться. |