— Ну, кончай тянуть резину — по рублю и к магазину, — намекнул Матвеич Василию.

   Тогда Василий кашлянул в сторону, в макушку Николая-окрасчика, и сказал мне солидно:

   — Привет тебе, Фадеич, от нашего директора.

   — Как он, не затузел?

   — Не затузел, если не только привет, но и письмецо шлет.

   И Василий вручил мне конверт…

   «Уважаемый Николай Фадеич! Наслышан о твоих подвигах на стезе борьбы с преступностью. Выздоравливай, и хватит заниматься ерундой — возвращайся в хозяйство и поднимай бригадное дело. И скажу прямо: я не согласен с мыслью, что незаменимых людей нет. Есть. Каждый человек незаменим. Каждый! Будь здоров. Жду».

   Ну и подпись положенная.

   Вот и еще момент жизни пролетел в свое время мимо меня. Директор-то глядит в самую подноготную. «Каждый человек незаменим». Что за этим? А за этим, видать, понимание двух сущностей, поскольку первую сущность, организм, хоть кем замени, а вторая сущность незаменима. И опять-таки намек на меня.

   — Знаете, что пишет директор?

   Ребята помотали головами несведуще.

   — Предлагает мне должность своего заместителя.

   Они переглянулись, конечно с мигалками.

   — Да-да, с подобающим окладом, с персональной машиной, с секретаршей-брюнеткой и с чаем с лимоном.

   Теперь эти стервецы заулыбались откровенно. Разгадали мою закавыку, которую я и не сильно таил.

   — Фадеич, а мы ведь пришли по делу, — начал Василий, как самый весомый.

   — А я думал, проведать.

   — Само собой, но и по делу, — объяснил Эдик.

   — По важному, — добавил Валерка.

   — Только ты старое не поминай, — предупредил Матвеич.

   — А то глаз из тебя вон, — пригрозил Николай.

   Кочемойкина в свое время простил. Тихонтьеву простил. Вячику, как только его забрали, простил… Прощенному мною народу несть числа. А тут моя бригада…

   — Фадеич, возвращайся, — тихо сказал Василий.

   — По поручению директора предлагаешь?

   — По поручению бригады, — набычился Василий.

   — На какую должность?

   — К нам, бригадиром, — уж совсем без уверенности промямлил Вася.

   Напряглись ребята вроде спортсменов перед бегом. И какая-то сопящая тишина заползла в палату, будто компрессор только что сдох, но еще отдувается. Я тоже, видать, задышал, сдерживаясь, — хрен его знает, зачем я сдерживаю то, чего сдерживать никак нельзя.

   — Басурманы, — наконец обозвал я ребят.

   Они, эти басурманы, того и ждали — заулыбались и задвигали стульями. Но я ковал железо, пока оно было горячее:

   — Мною тут думано… Тратим мы силы, время, запчасти на ремонт. Знай себе ремонтируем. А не пора ли думать о такой машине, чтобы поменьше ремонтировать?

   — Пора, — кивнули и сказали вроде бы все разом.