– Мы не сдадимся, Хёд. Мы не сдадимся, – стонал он, и Хёду не давала покоя мысль о том, ощущала ли Гисла, когда он прежде говорил ей эти слова, ту же ярость, что наполняла теперь его грудь.

Долгие месяцы он выхаживал Арвина, и дни сливались с ночами, пока он совсем не утратил чувства времени. Арвин чаще спал, чем бодрствовал, и был так болен и слаб, что Хёд боялся оставить его, боялся, что иначе учителя поглотит великая бездна.

Гисла не давала о себе знать – так же, как после их первой разлуки, и он не находил себе места от страха за нее, от тоски по ее голосу. Он утешал себя воспоминанием о ее ровном сердцебиении, которое слышал на Храмовой горе, перед тем как отыскал Арвина. Что бы ни болтали люди из Адьяра, но, когда он нес Арвина вниз, с горы, она была в храме, живая и невредимая.

Он мало спал, а когда наконец изнурение брало верх и он засыпал на несколько часов кряду, то потом вскакивал в ужасе, боясь, что Арвин звал его или что Гисла ему пела, а он их не слышал, ибо сон его был слишком крепок. Он очерчивал кровью руну у себя на ладони, пытался вынудить Гислу ответить ему, но ответа не было – он не чувствовал ни прежнего жжения под кожей, ни покалывания в пальцах. Песен тоже не было. Казалось, их связь оборвалась безвозвратно.

Он так отчаянно желал узнать, что с ней стало, что начертил на ладонях руну поиска, но та показала ему лишь тьму. Руна не могла подарить ему зрение, а звуки, которые он услышал, исказились из‐за расстояния и постороннего шума. То, что он принял за голос, певший песню, на деле могло быть щебетом птиц на колокольне.

Однажды ночью он уснул в кресле у ложа Арвина и проснулся от того, что учитель стонал и тянул его за руку.

– Я подвел тебя, Хёд, – прошептал он, и Хёд услышал, что он плачет.

Высвободив руку, он проверил, нет ли у Арвина жара. Лоб у учителя был теплым, но не слишком, и Хёд прижал к его губам флягу с водой, отер ему губы. У Арвина по щекам катились теплые слезы. Их он тоже вытер.

– Я подвел тебя, Хёд, – снова сказал Арвин и взял его за руку.

На этот раз Хёд не стал высвобождать свои пальцы и откинулся на спинку кресла. Он чувствовал, что Арвин хочет поговорить.

– Ты меня не подвел. Ты единственный родной для меня человек. Все эти годы ты заботился обо мне.

– Они нас подвели.

– Кто они, учитель? – Но он и сам знал ответ на свой вопрос. Приходя в сознание, Арвин говорил только об этом.

– Хранители Сейлока. Могущественные хранители Сейлока. Они всех нас подвели, – прошептал Арвин. – Подвели моего мальчика. – Он поднес руку Хёда к губам и, заливаясь слезами, запечатлел поцелуй у него на ладони.

Этот жест Хёд помнил с детства: так Арвин прежде показывал ему, что гордится его успехами. Уже много лет Арвин не целовал Хёду руку – но в последнее время он все чаще погружался в прошлое, все больше терял связь с настоящим.

Вдруг губы Арвина замерли, и он, отстранившись, принялся водить пальцами по ладони Хёда, снова и снова, словно потирая кроличью лапку или моля о помощи скалу.

– У тебя на ладони руна, – ахнул он. – Это духовная руна.

Хёд вздохнул. Он сам был так слаб, что не сумел придумать для Арвина никаких объяснений.

– Да, учитель, – только и сказал он. – Ты прав.

Он попытался было убрать руку, но Арвин вцепился в нее, притянул ближе к лицу, прижался к руне правым глазом – подобно Одину, опустившему глаз в источник Мимира в обмен на мудрость рун.

– Возьми мои слезы вместо крови, покажи мне другую свою половину, – взмолился Арвин.

Хёд не стал его останавливать, не забрал ладонь из его дрожавших пальцев. Учитель просил руну о том же, о чем просил он сам, день за днем, в надежде услышать биение сердца Гислы, почувствовать, что она там, на другом конце.