Над ним опять сомкнулось одиночество.

Днем стало немного светлее, но Теор все еще плыл в бесформенном мерцании. Туман разошелся только к полудню; ветер порвал его в клочья и разогнал подвижными клубами. Увидев землю, он вскрикнул.

Теор и правда забрался далеко. Укромный архипелаг Орговер остался позади, и Теор дрейфовал в двух милях от целых утесов черного льда. Их вершины скрывала моросящая дымка, и можно было только догадываться, насколько они высоки. Увлекаемый самыми большими из лун, прилив разбивался у их подножия смертоносными бурунами вдоль узкой полосы побережья. Грохот доносился до него сквозь плеск волн и, наконец, стал отдаваться в костях. Не будь Теор так избит и голоден, он усомнился бы в том, что сможет проплыть через эту мясорубку и выжить.

Тем не менее, он открепил распорку и принялся грести. Та медлительность, с которой он продвигался к берегу, свела бы человека с ума. Теор вполне сознавал ноющие мышцы и жжение в дыхательных щелях. Много времени он потерял в лихорадочной дремоте. Когда наконец, скалы распахнулись и показали узкий фьорд, он остановился, задумавшись над значением увиденного.

Но… «Уллоала! Силы все еще благосклонны». Бею оставшуюся энергию он вложил в последнее изнуряющее усилие. При каждом гребке назад устремлялся целый поток аммиака, а обломки неуклюже продвигались вперед. Перед ним разворачивалась спокойная на вид бухта.

Вдруг все остановилось. Он не мог сдвинуться ни на шаг. Когда мышцы отказали и он без сил свалился на доски. Фьорд начал медленно отдаляться. Теор не мог войти в него.

Теор рискнул встать во весь рост, чтобы лучше осмотреться. Волны облизывали относительно плоский участок, находившийся примерно в миле от входа в фьорд; затем начиналась обычная полоса прибоя. Внутри бухты он заметил серое сияние, спускавшееся со склона и исчезавшее в море.

Его квазилодка накренилась и почти опрокинулась. Теор с трудом опустился вниз и оценил ситуацию. Казалось, его череп полон песка, но дюйм за дюймом ему удалось приблизиться к объяснению.

Поверхность Ио редко охлаждалась настолько, что аммиак замерзал. Но это случалось тогда, когда возвышенности подвергались воздействию воздушных масс, наступавших с полюсов. Возникший, таким образом, ледник движется быстрее под влиянием сильной гравитации, чем его земной аналог. Достигнув моря, он не образует айсбергов, потому что твердая фаза аммиака плотнее жидкой. Большие глыбы отламываются и идут на дно. Но если глубина невелика, они довольно быстро тают. Из фьорда выходило сильное течение. Возможно, судно с гребным колесом и могло преодолеть его, но Теор — едва ли.

«Ух», — подумал он, — «остается надеяться, что следующий вход будет более гостеприимен».

Но долго обманываться ему не пришлось. Он видел карты, нарисованные теми, кто плавал на север. Хотя изображение было довольно грубым, однако содержало достаточно информации, чтобы убить всякую надежду. Течением его вскоре должно было отнести в Котлы, где оно встречалось с длинным мысом, окруженным рифами. Вода вокруг них просто кипела водоворотами, и это убило бы его с не меньшим успехом, чем здешний прибой. Стоило попытаться сойти на берег здесь.

— Марк, — позвал он. Ему ответило только море, и он вспомнил, что Фрэзер ушел. Ну… ничего… было бы нелегко и дальше полагаться лишь на советы землянина.

Или… погоди. Подожди немного. Не говорил ли Фрэзер однажды, очень давно? Теор пытался разобраться в своем затемненном сознании. Он вспоминал что-то… движущиеся картины в Доме Оракула… плавание на досках, серфинг, так он его назвал. Если бы у вас была доска и вам удалось бы поймать самый гребень волны, вас могло бы в целости и сохранности вынести на берег.

И… аутригер был плоским сверху и имел фальшкиль. Он был достаточно велик, чтобы нести вес Теора в одиночку.