Облачные водовороты остались позади; «Олимпия» вновь погрузилась в тишину бездны. В каком-то смысле это было иллюзией, потому что давление на такой глубине раздавило бы любой другой построенный людьми корабль. И оно продолжало расти по мере снижения корабля.

Но здесь «Олимпия» была на своем месте. Кабина и двигательный отсек были устроены в полостях яйцевидного блока из стального сплава. Его почти совершенные кристаллы удерживали каждую молекулу с силой, близкой к межатомной. Эта гладкая поверхность нарушалась только входным люком и дверью грузового отсека, но и они были столь же массивны и еще более плотно прижаты атмосферой снаружи. Там не было иллюминаторов, которые могли бы лопнуть. Бее инструменты и экраны обзора были изготовлены из особо прочного вещества, подобного тому, которое уже прошло испытание посадкой на Юпитере. По абсолютной своей надежности эта часть «Олимпии» вполне могла бы выдержать погружение в фотосферу Солнца.

Точно так же был построен и отсек грузовых трюмов. Они предназначались для погрузки минералов, чья аллотропия требовала условий, сходных с условиями на поверхности Юпитера. Остальные трюмы, хотя и более твердые, чем корпус корабля, содержали небольшое количество отсеков, куда можно было поместить образцы атмосферы, взятые на различных высотах. На тот момент все они были открыты и не задействованы.

Энергия двигателя передавалась от двигателей к нескольким турбогенераторам. Над ними располагался гибкий, в высшей степени прочный резервуар. Под контролем барометра насосы заполняли его газом, производным от распада углекислоты; внутрь подавалось тепло, чтобы сделать содержимое менее плотным, чем изначальный холодный субстрат водорода и гелия, окружающий планету при равном давлении. Таким образом, общий эффективный вес системы практически сводился к нулю.

По сути «Олимпия» была межпланетным батискафом. Она не столько летела, сколько плыла в иовианском небе.

Как в добрые старые времена, в морях Земли, грезилось Фрэзеру. Затем корпус корабля вновь закачался и отклонился от курса; его оглушил вой стаи волков; он услышал грохот камней из твердого аммиака по обшивке и почувствовал, как под их ударами содрогается металл. Тонко вскрикнула Лоррейн:

— Они, должно быть, размером с меня! Что если они прорвут резервуар?

— Тогда нам конец, — сквозь зубы ответил он, и начал сражаться с тумблерами.

Остановив газовые насосы, он опустил вниз нос корабля и включил энергию. Это вывело их из грозы. Из-за высокого давления между поверхностью и облаками оставалось спокойное пространство, туда и нырнула «Олимпия». Когда они вновь повисли в зеленой тишине, Фрэзер несколько минут не мог унять дрожь.

Упование на Всевышнего покинуло его. Он чувствовал себя уязвимым и смертным. Но вдруг ему стало не до страха.

В поле зрения показалась поверхность.

Ни краткие косые взгляды сквозь экран, ни неуклюжие попытки очевидцев описать неописуемое, не подготовили его к этому зрелищу. Над головой изгибалось аркой золотое небо. Низко плывущие в нем облака были бирюзовыми, ультрамариновыми, медно-красными. Из одной тучи у северного горизонта низвергался ливень — водопадом, рядом с которым Ниагара показалась бы карликом — серебряно-сверкающий; а над ним в дымно-синих облачных пещерах блистали молнии. На западе океан был погружен во мрак; но каждая его волна светилась, рассыпая искры. Буруны, огромные и стремительные, уносились к дневному востоку, сияя дамасской сталью; они разбивались о берег и так высоко выбрасывали пену, что она неподвижным кружевом висела в воздухе.