— Ты, Эбенизер, ты. Поздравляю, ты стал богат.

Эбенизер отпил вина. Он мало пил, предпочитая смотреть на мир трезвыми глазами.

Сэр Гренвиль скатал марципан и миндаль в шарик.

— Более того, в завещании твоей отец написал, что если твоя сестра будет иметь несчастье умереть до достижения своего двадцатипятилетия, и у неё не будет детей, тогда все состояние Ковенанта должно использоваться для проповедования Евангелия. Я думаю, мы могли бы более эффективно проповедовать евангелие, правда, Эбенизер?

Эбенизер кивнул, улыбаясь.

— Что по поводу Скэммелла?

— Это ты мне скажи, милый мальчик, — выпуклые глаза юриста в упор смотрели на Эбенизера.

Эбенизер сложил ладони домиком.

— Он больше не соответствует вашим целям, если когда-либо соответствовал. Он неподходящий свидетель брака, который вам теперь не нужен. Я думаю, пришло время брату Скэммеллу пересечь реку Иордан.

Сэр Гренвиль засмеялся.

— Действительно. Пусть ожидает воскрешения в могильном покое.

В последних лучах солнца на реке качалась огромная глыба жёлто-серого льда, наталкиваясь на другую ледяную глыбу, а затем затихла. В темноте чернела незамерзшая вода, лишь в немногих местах белевшая от пены, и тоже успокаивалась. Вдали виднелся тусклый свет лучин из окон жалкой деревушки в Ламбете.

— Значит, брат Скэммелл должен умереть, но от чей руки?

Тёмные глаза были непроницаемы

— Моей?

— Было бы любезно с твоей стороны, милый мальчик. К сожалению, есть другой свидетель этого мешающего нам брака.

Эбенизер пожал плечами.

— Хозяйка ничего не скажет.

— Я говорю не о Хозяйке.

— А, — какое-то подобие улыбки мелькнуло на лице Эбенизера. — Дорогая Доркас.

— Дорогая Доркас, которая будет нам сильно мешать, если собирается дожить до двадцати пяти лет.

Эбенизер вытянул ноги, одну, длинную и худую, и другую, искривленную и изогнутую внутрь, не видные под длинной пурпурной мантией.

— И, конечно же, будет очень неудобно, если ваше или моё имя будет связано с её смертью. Вы говорите, что ещё Лопез мешает.

— И что?

Эбенизер опять улыбнулся, удовлетворенно, с сознанием собственного превосходства.

— Мы никогда не говорили о вознаграждении священнику.

— Преподобному Преданному-До-Смерти Херви? Ему мало двадцати футов?

— Может, он заслужил их. В конце концов, Скэммеллу же он не сказал. Он никому не сказал, кроме Хозяйки, и потребовал от неё быстро связаться с вами.

— И что он хочет?

— Славы.

Сэр Гренвиль издал короткий резкий смешок.

— И все? Легко. Пригласим его для проповеди в молельню Святого Павла в этот шабат, и будем приглашать каждый шабат, если он хочет.

— Нет, — возразил Эбенизер без всякого смущения. Его самоуверенность, с тех пор как поселился в этом доме, стала чрезмерной. — У него собственное представление о славе, — он сжато рассказал сэру Гренвиллю, видя удовольствие на лице старика.

Сэр Гренвиль размышлял о его словах, уставившись в темное окно, в котором отражалось пламя свечей. Он улыбался.

— Итак, судьи прикончат её окончательно?

— Да, и нашей вины здесь не будет.

— Ты даже сможешь ходатайствовать за неё, Эбенизер.

Эбенизер кивнул.

— Да, — аскетическое худое лицо оставалось бесстрастным.

— Пока Преданный-До-Смерти — какое подходящее имя — не будет уверен, что она будет танцевать на веревке.

— Или ещё хуже.