Человек набрал в магазине еды и выпивки на целый вечер. Кто знает, какая семья у бабы? Не приходить же к ней на всю ночь с пустыми руками. Напихав полную сумку еды, в назначенное время появился у лотка. Наташка уже ждала его и тут же повела домой, не оглядываясь по сторонам.

— У тебя муж имеется? — спросил Прошка.

— Одной душой живу. На хрен мне лишняя морока? Мужика нынче содержать накладно. Моего заработка не хватит, кто б самой помог. Не хочу в телегу впрягаться, какую все равно не потащу, не осилю. Устала кляча нынче!

— Сколько же тебе лет? — спросил любопытно.

— На четвертый десяток поперло.

— Дети у тебя есть?

— Зачем столько знать надо? Иль собираешься стать у меня на якорь? — ввела в подъезд и открыла дверь квартиры на первом этаже, пропустила Прошку впереди себя. Сама разулась, разделась, вошла в комнату:

— Вот здесь канаю.

— А я думал у тебя пацанят орава.

— Живут трое. Но не у меня! Усыновленные все.

— Почему не с тобой?

— Отказалась от них в роддоме! Потому что папашам не нужны, а я не смогу их поднять. Я их родила, не убила, ничего не утворила и оставила государству, какое не дало мне возможность вырастить своих детей самостоятельно. Мучить их в нищете и голоде не захотела. Оставила тем, кто усыновит, возьмет в дети и вырастит, как своих. Таких чудаков полно в городе, — готовила на стол. И заглянув в сумку Прохора, довольно усмехнулась:

— А ты любишь пожрать, — заметила подморгнув. И вскоре стол расцвел закусками.

— Я тоже на жратву падкая, особо, когда выпью, мету все подряд! Вот ты сможешь соленые огурцы с клубничным вареньем жрать? Слабо? А я запросто! Даже селедку с арбузом сожру и никакого запора не будет. А хошь халву с квашеной капустой? Тоже нет? Эх, дядя, видать, ты никогда не перебирал по-человечески. Вот я в последний раз с Нинкой, дворничихой нашей, бухала. С неделю назад. Решили испытать, кто ж с нас крепче и дольше на стуле усидит. Ну, брякну тебе, это был цирк! Моя Нинка с двух пузырей поплыла и носом в пол, села на мель и отрубилась с концами. Я еще пузырь выжрала. Ночью очухалась, мордой в холодце лежала, а Нинка под столом канала, вся мокрая по горло. А главное, с пузырем в руках. Его она обеими лапами зажала, для опохмелки. Хоть бухая, а соображала, что настанет утро, а в нем без пузыря не продышать. Такая она наша житуха, на все места горбатая! Верно, говорю, друг мой, Прошка? Нынче ежли не пить, лучше не жить. Вот я за целый день как напрыгаюсь на холоде, до утра согреться не могу. Задница, сиськи, все отваливается. Ноги не держат. А что получаю? Вслух не брякнешь, стыдно. Нищие смеются. Им за день подают больше, чем я за месяц получаю! А разве это справедливо?

— А за какие пьешь?

— Это как повезет! — подморгнула баба. Села к Прохору на колени и предложила:

— Давай выпьем за нас! За любовь! Говорят, на ней окаянной все в свете держится! Пусть и нам повезет! — подставила свой стакан и, дождавшись пока Прохор нальет до краев, выпила единым духом, как воду, не морщась и не кашляя. Отщипнула от буханки хлеба, проглотила и снова стакан подставила:

— Наливай! — потребовала Наташка.

— Як тебе не пить пришел! — хотел остановить Прошка.

— Вот отморозок! Ты меня сначала напои, накорми, а уж потом спать уложи. Дай душу согреть. Какая с меня сейчас баба, сплошная сосулька, замороженная во всех местах.

Она выпила второй стакан.

— Ты поешь, — напомнил Прошка.

— Пожру потом. А теперь только закушу! — взяла из банки помидор и, размазав по эклеру, запихала в рот, проглотила.

— Давай еще налей!

— По-моему тебе уже хватит, — пытался остановить Прошка, но Наташка, откупорив непочатую бутылку водки, выпила ее винтом из горла, даже не продохнув.