— Еще одна из наших замуж вышла. Скоро в декрет ей. Девчонки звали меня вернуться. А мне расхотелось снова лезть в то болото. Там ни жить, ни работать, только сдохнуть можно, — глянула на Анну.

— Коли отворотило душу от той работы, не надо насильно себя неволить. Проку не будет. И дело тут ни в деньгах. Замордовали тебя в больнице, вытравили самое главное, любовь к своему делу, и убедили в ненужности. Это самое гнусное, убили добро в твоей душе всякие поганцы. Конечно, ни у одной тебя тепло остудили.

— Баб, когда в моей сумке искали кефир, какой у больного санитарка украла, я ревела больше всего от обиды. В тот день я выбрала весь хлеб, какой не доели больные, и сложила его в пакет, чтоб вечером дома его съесть. Они нашли и подняли меня на смех, мол, до чего дошла. Можно подумать, что сами не бедствовали. Я помню, как в тот день возвращалась с работы, дороги под ногами не видела. И, как назло, так жрать хотелось. Глядь, возле контейнера коты дерутся. Орут, дерут друг друга из-за выброшенного пакета. Глянула, а в нем сосиски и сардельки. Конечно, лежалые, плесневые. Я их забрала себе, дома отварила и так хорошо поела.

— Девка моя горемычная, до чего ж тебя довела голодуха! — сокрушалась Анна, качая головой.

— Ну, что ты, баб! Это мне сказочно повезло. Случалось, с голода сознанье теряла прямо на работе. Хорошо, что ни разу во время укола не рухнула на больного и не запахала носом в пол. Тут бы врачи с потрохами меня сожрали. А разве одна я вот так мучилась? Случалось, валило наших сестричек в палатах и в коридоре. А больные думали, что напились спирта. И кляузничали. Так на меня тоже набрехали. Но в той смене врачей хорошие люди работали. Завели в ординаторскую, достали из своих сумок, что с собою на обед принесли из дома, ну и накормили как смогли. А бабу выписали… Ох, и злилась она. Уходила и брюзжала. Но никто ее не поддержал, ту лахудру!

— Многие люди знают цену голода. Но скоро ее забывают. В сытости память отшибает. Отнимает пониманье серед люду. Я никогда не забуду, как на Колыме случилось, — дрогнули руки Анны, не удержали, выронили пучок чабреца. Глаза женщины, будто туманом закрыло. Знахарка сидела, как статуя, не шевелясь, снова ушла памятью в колымские морозные сугробы.

— Баб, так что случилось тогда? — тронула Юля Анну за руку. Женщина выдохнула тяжелый ком:

— Беременную пригнали по этапу. Совсем еще молодую. Катей звали. Опекали ее изо всех сил. Хлебом и баландой делились. Хотя порции были скудные у самих. Но Катюшку все жалели. Оно и понятно, сами бабы. Многие уже рожали, но не на Колыме. А тут нас послали на ремонт трассы на семьдесят втором километре. То самое поганое место на всей дороге. Сплошное болото и марь. Чуть в сторону шаг сделай, в трясине по пояс увязнешь. Так вот и Катя попала. Закричала, на помощь позвала. Мы к ней бросились, но охранницы опередили. Начали дубасить прикладами по голове, животу, по спине. А у Катюшки беременность большая, на шестой месяц перевалила. Короче, охрана вышибала из нее ребенка. Нет в свете зверя свирепее, чем охранницы-бабы. Против них сторожевые собаки — милые люди.