— Я ж от судорог тем спасаюсь. Оно хочь ненадолго, но помогает, снимает их. Без того не продохну. Шибко тяжко, — оправдывалась баба.

— Вовсе себя сгубишь. Лечатся малыми дозами, ты ж стаканами! Как мужик!

— А и работаю на пилораме. Куда деваться? Вровень с мужиками. Троих ращу сама. Их одеть и обуть, накормить надо. Вот и тянусь из последних сил. Помочь некому. В других местах платят мало, не вытяну детвору.

— А мужик где? Чего не поможет?

— Развелись с им, уже три года взад. Дрался, спасенья от него не стало. Насмерть забивал. Завел полюбовницу, я постылой сделалась.

— Эх-х, доля наша бабья, в коромысло согнутая! Ну, да что поделаешь? Одно тебе скажу, ноги в тепле держи! И не пей вровень с мужиками! Не то и дети от тебя сбегут. Мужа с пьянки потеряла. Ни его, себя вини. Бойся, что из-за того горя вовсе одна останешься. Дети не уважают глумных родителей и не прощают им ничего. А ну как в старости кукушкой останешься. Оно и здоровья не станет. Из дома на своих ногах не сможешь выйти. Что тогда делать? Пьяной бабе средь людей уваженья нет.

— Вовсе меня застыдила, — угнула голову баба. И уходя, сказала:

— А все ж послухаю тебя…

…Юлька радовалась как ребенок. Она мечтала поскорее вернуться в город. Давно бы уехала, но знала, без работы там делать нечего, не на что будет жить. А тут такое везенье, отец помог с работой! Крутится на одной ноге, управляется с хозяйством. Борис обещал взять с собой на рыбалку, на вечерний клев, и Юлька ждет, когда отдохнет человек.

Юлька устала от деревни. Впрочем, она никогда ее не любила. Здесь работы всегда невпроворот. Расслабиться некогда и негде. Скука такая, что хоть босиком беги в город из Сосновки. Куда ни повернись, одни старики на скамейках сидят, как тараканы, и обсуждают всех подряд. Шаг не сделаешь без сплетен. Любого в дерьме изваляют. Вспомнила, как деревня следила за нею и Прохором в оба глаза. Уж чего только не сочинили о них.

— Скоро уеду отсюда! Насовсем! Конечно, иногда стану навещать Анну. Но не надолго. Здесь не неделя, день вечностью кажется, — думает Юлька. И чуть не выронила лопату от неожиданности. Кто-то внезапно окликнул:

— Юля!

Она оглянулась, увидела в дверях сарая Прохора. Он был неузнаваем. Побритый, постриженный, одетый по-праздничному, в костюме и рубашке, в сверкающих туфлях, будто убежал с витрины магазина, он не был похож на знакомого, привычного Прошку, в клетчатой рубашке, расстегнутой до самого пупка, в брюках, не знавших утюга, в сапогах, измазанных навозом. Он был совсем своим среди деревенских. Нынешний, словно чужой, не походил на сосновца.

— Здравствуй, Юля! Вот пришел проститься с тобой. Уезжаю. Можно тебя на пару слов, — попросил смущенно.

— Уезжаешь? На Севера?

— Да, Юль!

— А почему так спешно?

— Нет смысла быть здесь. Ты пренебрегла мною. Туда зовут. Там меня ждут. Выходит, там я пока нужен.

— Значит, насовсем из Сосновки? — спросила растерявшись. Ей вдруг стало обидно, что Прохор даже с отъездом опередил ее.

— А как же тайм-аут? — спросила робко.

— Для того пришел. Не только проститься, а и адрес оставить хочу. Свой, береговой, может, когда-нибудь вздумаешь черкнуть мне, — вытащил конверт.

— Там фотография моя! И адрес! Может, когда-нибудь вспомнишь. А может, дождешься и станешь моею Ассолью. Хотя сам я в это почти не верю.

— Тогда зачем даришь?

— На всякий случай.

— Ты надолго уезжаешь?

— Не знаю. Как получится. Многое не от меня зависит, все от обстоятельств.

— А как же дом?

— Его Никита присмотрит. Мы договорились с ним обо всем.

— Я тоже скоро уеду в город и, наверное, насовсем.