— Я постараюсь. Я вернусь после обеда.

Она обняла свою трехлетнюю дочку.

— Боже мой, каждый день одна и та же трагедия! Это уже действует мне на нервы, — пробурчала бабушка.

Тилли, стараясь сдерживаться, обняла мать.

— Пожалуйста, будь с Ивонной поласковее! И присмотри за ней, ладно?

— Да, да, да. А что мне остается делать?

— Пока, мои хорошие.

Тилли, стараясь не заплакать, поцеловала девочку и ушла, помахав ей рукой и улыбаясь. На сердце у нее было тяжело, словно там лежал камень.

Усаживаясь в машину, чтобы отправиться в клинику, она чувствовала себя такой измученной, словно уже заканчивала долгий рабочий день.

Было шесть сорок утра. По радио передавали ее любимую песню Мелани С. «The first day of my life», и это хотя бы на несколько минут отвлекло Тилли от забот.

В семь утра в отделении для новорожденных была пересменка. Медсестры, работавшие ночью, сдавали дежурство утренней смене.

— В пятой палате новенькая, — сказала сестра Хельга Тилли, — Леония Альтман, двадцать пять лет, замужняя, первородящая. Приехала сегодня ночью в сопровождении свекрови. У нее уже были схватки каждые три минуты. Полчаса назад она родила девочку. Ее назвали Лизой-Марией — мать, наверное, давно так решила. Обе чувствуют себя хорошо. Ребенок здоровенький. Акушерка сейчас с ними, проводит первое обследование.

— Прекрасно!

Утро начиналось с хорошей новости. Это была одна из причин, почему Тилли хотела стать детской медсестрой. Так она сталкивалась не только с болезнью и смертью, но и снова и снова переживала счастливые моменты рождения. И каждый раз это было словно чудо.

— Вот ее карточка, — добавила Хельга и встала. — Я убегаю, надо еще отвести сына в детский сад. Всего хорошего!

— Тебе тоже!

Тилли быстро перелистала медицинскую карточку и, погруженная в свои мысли, положила ее снова на стол. Может, позвонить матери и узнать, перестала ли Ивонна плакать? Или лучше подождать, пока она выпьет одну-две чашки кофе, а пока сделать первый обход? Скрепя сердце она решила подождать. В конце концов, лучше оставить беспокойство при себе, чем еще сильнее разозлить мать, которая обязательно отыграется на Ивонне.

Йонатан проснулся в десять утра, когда завтрак в этом убогом пансионате уже закончился. Ему необходимо было выспаться. Для того, что ему предстояло, требовалась полная концентрация сил.

Перед этим он проснулся в семь. Полностью разбитый и с головой такой тяжелой, словно он пьянствовал всю ночь. Он поплелся в туалет и заметил, что при глотании болит горло. «Черт возьми, я простудился!».

Он снова забрался в постель и заснул с надеждой, что случится чудо и он переборет грипп, однако, когда проснулся, почувствовал, что у него болело не только горло, но и голова и уши.

Йонатан отправился в ванную и долго стоял под горячим душем. После этого он почувствовал себя намного лучше, заварил чай и в конце концов пришел к убеждению, что справится с простудой. К тому же ему больше не нужно будет торчать целыми ночами на холоде.

В одиннадцать он позвонил Ингрид Кернер. Он ожидал услышать тихий, полный скорби голос, но она говорила громко и даже весело.

— Нет, не может быть! — воскликнула она. — Вы? Как у вас дела?

— Спасибо, хорошо. Но я, собственно, хотел узнать, как ваши дела.

Она сразу успокоилась, словно только в этот момент вспомнила о том, что осталась вдовой.

— Уже лучше, спасибо. Я постепенно привыкаю жить одна. Тяжело, но терпимо. А вы? Откуда вы звоните?

— Из Италии, как всегда. Я как раз вспомнил, что на похоронах слышал, будто у Леонии и Тобиаса в январе должен родиться ребенок.