|
А потом договорился не с теми людьми, они вынесли не тот товар… в общем, он сказал, что к нему подошли, когда он забирал Раду с занятий. Рада сказала, что не помнит этого. Но Артур уже через несколько дней поехал к детскому саду и увез оттуда мальчика, сына… – она запнулась. Яр увидел, как синеют вены на ее посеревшем лице. – Сына не того человека, который решил ограбить не тот склад. Мальчика убили. Артур сказал мне, что сделал это, чтобы они не убили Раду. Я сказала, что Раду никто не убьет, а он будет гореть в аду. Почему то теперь в аду горю я. А ты мешаешь мне сажать в аду помидоры.
Яр почти понял. Он чувствовал, что ответ совсем близко, и он гораздо проще, чем кажется. Не нужно задавать никаких вопросов, не нужно никуда ехать и искать никого не нужно. Он даже чувствовал, будто знает нужные слова и знает, кому нужно их сказать. Знает – но словно не может вспомнить. Он сунул книгу в карман, ожидая, что мать Рады в третий раз повторит заклинание про любовь. Но она молчала. Треугольник тьмы на полке так и не восстановился – разрушить Черный вигвам оказалось проще, чем Яру когда то казалось. – Если ты что то найдешь – не говори мне, – глухо сказала Надежда Павловна ему в спину. – Хорошо, – пообещал он. Пообещал искренне. Ведь если он что то найдет – не скажет никому. … Мир провалился в интертитры, только надпись никак не появлялась. Лем исчез – а обещал быть рядом с ней до самой смерти. Это было важно. Умирая, Яна должна была помнить все свои секреты, иначе она будет обречена слушать тени в пограничьях и сама оставаться тенью. А ей нужно снова стать человеком. Вырваться из бардо, нарушить ход колеса. «Близится время ухода твоего из этой Яви». «…погружение Земли в Холодную Воду». Вместо погружения она бестолково хрипела, пытаясь протолкнуть в онемевшее горло черный воздух и медное мерцание фонарей. А нужно вспомнить все свои секреты, чтобы они потеряли значение. Чтобы «когдавыдохнешь ты последним дыханьем, и оно прекратится»… увидеть предвечный свет. И чтобы все тайны в нем сгорели. Потеряли власть. Вода залила уши, на миг погасила звуки, но теперь в голове истерически стучал нарастающий ритм пульса. Она ходит между спящих людей. Они спят на ее диванах, на полу и разложенных креслах. Яна позволяет темноте стирать их лица и присваивать их имена. Сейчас не нужно имен. Она наклоняется над спящими и тремя длинными вдохами забирает у каждого муторные сны, разбавленные согретым теплом ее дома дыханием. Достает из кармана серебристую юбилейную монетку. Кладет под подушку. Каждому кладет, расплачивается за краденный сон. Завтра она соберет монеты, вымоет их проточной водой, и они снова опустеют. Превратятся в деньги. Иначе нельзя. Иначе смерти никогда не прекратятся. Яна не могла заставить себя перестать дышать. Не могла расслабиться, перестать цепляться за жизнь, за мир над водой и остаться в том, что под водой. Это было особенно трудно, потому что в мире под водой болталось слишком много окурков и скользкой ржавой взвеси. … До самой смерти. Совсем немного ведь стоило подождать – вода была холодной. Они поторопились и все сделали неправильно. Яна обещала себе не пытаться выплыть, но когда ледяная вода с привкусом железа и табачного пепла хлынула в рот, обожгла разрез на горле и сорвала с головы венок, она взмахнула руками, пытаясь вырваться. «Не отвлекайся, не ликуй! Не бойся! Это миг твоей смерти». Потяжелевший рукав последний раз крылом разрезал воздух и тяжело обмотался вокруг руки. «Пусть любовь твоя станет бесстрастной». И тогда все закончится. Пусть, пусть любовь станет бесстрастной! Тогда все узнают правду. |
