– В своих покоях, княже, – без труда понял, о ком речь, Вьюжин, уже шагая следом за великим князем к выходу.

Сухов тоже не отставал, у них обоих было слишком много дел, чтобы лезть еще и в объяснения Ярослава с сыном. Сами как-нибудь договорятся, не дети. А не договорятся – так там и никакой миротворец не поможет.

У Дмитрия ночь выдалась тоже бессонной, он и ложиться не пытался. Как заперли его в спальне за полночь, так и метался по комнате от стены к стене, ругался сам с собой – спервоначала мысленно, а после и вслух, все одно никто не подслушает.

Разговор с Вьюжиным дался ему тяжело. Поначалу боярин ужасно злил – с наследником никто и никогда не позволял себе разговаривать в таком тоне. Холодно, властно, в лицо называя самонадеянным дураком и слепцом, и Дмитрий огрызался, и наговорил тоже всякого…

Вот только чем больше боярин спрашивал и чем больше говорил, тем глубже прорастали сомнения. Уже хотя бы в том, что князя оставлять в живых никто не собирался, он Дмитрия убедил. А тот пусть и был зол на отца, но никогда не желал ему смерти и в конце концов подробно рассказал, кто, где, когда и что планировал – во всяком случае, то, что знал.

А что знал мало, стало понятно из множества вопросов Вьюжина, ответить на которые не получалось совсем не из желания что-то скрыть. И это, пожалуй, куда лучше всяких слов и увещеваний показывало, что он – просто дурак, которого ловко использовали. Сознавать это было тяжело и горько.

И оставшись наедине со своими мыслями, Дмитрий пытался то ли успокоить себя отсутствием выбора и слишком большим опытом тех, с кем пришлось столкнуться, то ли убедить, что Вьюжин намеренно наговорил гадостей, а на деле все не так ужасно. Но и то и другое выходило плохо.

К утру княжич совсем извелся, на душе у него было паршиво, а от одиночества и неопределенности грядущего хотелось лезть на стену. Он стоял у окна, глядя на сад, и из последних сил сдерживался, чтобы не начать ломиться в дверь и не потребовать у стражи позвать хоть кого-то – Вьюжина, жрицу Матушки или даже палача, когда дверь распахнулась сама. Дмитрий резко обернулся – и замер.

И впрямь лучше бы палача послали…

Великий князь стоял на пороге в затрапезном виде – простые штаны, рубаха без вышивки, но все одно с простым мужиком не перепутаешь. Не из-за хорошей кожи сапог, которые с остальным видом не вязались; из-за взгляда – испытующего, властного, строгого.

Под взглядом этим Дмитрию еще гаже стало, стыд сдавил горло холодной ладонью. Ярослав тихо прикрыл дверь, бросив страже «никого не пускать», и все это, а больше собственная робость, вспыхнуло внутри наследника злостью и обидой. Он выпрямился, упрямо поднял подбородок, встретил новый взгляд отца прямым, твердым взглядом. Великий князь медленно приблизился, и от этого холодом пробрало по спине, а в ответ – сильнее полыхнула злость.

– Пришел приговор огласить? Как меня казнишь?

– В глаза тебе заглянуть пришел, – выцедил тот, приблизившись вплотную.

Стремительное движение, которого Дмитрий заметить не успел, – и княжеская ладонь вцепилась в волосы на затылке, собрав горстью. Сгреб, как кутенка за загривок, притянул ближе. Роста они были одного, да и слабаком княжич не был, вот только с отцом тягаться не осмелился, лишь ухватился за его предплечье обеими руками, набычился, упрямо глядя в лицо.