– Объясни, – с расстановкой, медленно заговорил Ярослав, – за что ты настолько меня ненавидишь, что нож в спину воткнуть готов? Своими руками убить?

Дмитрий мог бы возразить на любой другой упрек и начал бы спорить, но здесь ему сказать оказалось нечего. Разве что признаться, что доверчивый дурак и ничего такого он не думал.

– Я не… – пробормотал он, но запнулся, смешался, опустил взгляд.

Князь разжал руку, отступил на полшага.

– Ругал. Учиться заставлял. Развлекаться запрещал. Ну ладно, ты молодой еще, без ума, не понимал зачем, злился. Но я не понимаю, неужели настолько? А если тебе власти захотелось – так что ты от нее бегаешь к своим лошадям?! – Он все больше распалялся, говорил быстрее и жарче, взмахивал руками и вовсе уже чуть не рычал. – Ну! Чего молчишь? Я дурак, не понимаю? Так объясни! За что?! – Последний оклик стегнул звонко, как плеткой.

– Я не… – опять заговорил Дмитрий в повисшей тишине, опять осекся, когда голос дал петуха. Но пересилил себя и все же выдавил едва слышно: – Я не хотел. Не хотел твоей смерти. Ты не должен был… Они мне обещали, что ты… – В горле встал колючий комок, не давая говорить.

Княжич стиснул зубы, сжал кулаки, отвернулся, чувствуя постыдную резь в глазах. Мечтал провалиться сквозь землю и даже шевельнуться не мог, будто и впрямь пол расступился и начал тянуть в себя. Как подошел отец – не заметил, вздрогнул, когда на затылок опять легла тяжелая рука, потянула, разворачивая.

– Дурень, – тихо уронил Ярослав, прижав голову сына к своему плечу.

Тот на мгновение замер напряженно, а потом длинно-длинно выдохнул, обмяк, словно на том воздухе только и держался, обнял отца обеими руками, вцепился в полотняную рубаху и шепнул едва слышно в крепкое плечо:

– Прости…

– Какой же ты еще мальчишка, а! – проговорил князь, обняв его в ответ крепче. – Только что вытянулся и на девок заглядываться стал, – добавил с тихим смешком.

Ярослав давно такого страха не чувствовал, как в те минуты, когда шел в покои наследника. Мысль о том, что сын хотел его убить, иглой сидела в сердце – не продохнуть. Все остальное, что Вьюжин говорил, он как будто слушал, как будто понимал и взвешивал, противоречия искал, но мысли все время об одном были. Да, боярин что-то такое говорил, будто княжича обманули и не столь уж он виноват, и хотелось бы поверить, что это все не со зла, а по дури, но ждал все равно худшего. И гадал, пытаясь это худшее для себя объяснить.

Что он сделал не так? Да, бывал очень строг, что-то запрещал, но когда успел обидеть настолько? Он не понимал, не мог даже предположить, и оттого делалось еще тяжелее.

И теперь князь чувствовал, что с плеч свалилась целая гора, и от облегчения даже ругаться не мог. Да оно, наверное, и к лучшему: княжич бестолковый, наивный, но сейчас, кажется, и сам понял, каких дров наломал, куда уж его ругать больше…

– Что мне с тобой делать, а, Мить? – заговорил Ярослав через некоторое время, взял сына за плечи, чуть отстранил, чтобы опять заглянуть в лицо. Смущенное, чуть помятое, глаза виновато опущены…

Наследник не ответил, только неопределенно повел плечами, а князь продолжил раздумчиво:

– Ты же закон нарушил, ты понимаешь? И человеческий, и Матушкин. Сгоряча ли, по недомыслию, но нарушил. Ну, чего молчишь? Изучал же законы, аж вон князем стать задумал прежде времени, значит, в знаниях своих уверен, – не сдержался он от легкого тычка, в ответ на который Дмитрий только покривился недовольно и еще ниже повесил голову.