О том, как быть, что говорить, как убеждать и что делать после (согласится или нет – в обоих случаях), он пытался думать, но от этих вопросов становилось тоскливо и не по себе, и решимость таяла на глазах. И это злило: Рубцов не считал себя особенно храбрым или тем более неустрашимым, но такая откровенная трусость была внове и тем более противна, что причина была уж слишком нелепой.

Злость оказалась очень кстати, придала сил, так что уже и не вспоминалось ни ушибленные плечо, ни содранный ноготь.

На берегу, завидев его, зашелся лаем Шарик, забегал вдоль кромки воды, подпрыгивая передними лапами, выражая волнение. Но навстречу не спешил: в отличие от хозяина, воду он не любил. Когда Олег выбрался на сушу, пес засуетился вокруг, норовя поставить на плечи лапы и облизать лицо – переволновался. И как ни спешил, а оставить самого верного товарища без ласки Рубцов не сумел – обнял, почесал. Зажмурившись, позволил себя облобызать. Потом быстро умылся, все одно весь мокрый, встряхнул и отжал сначала рубашку, потом и штаны, помянул тихим словом сгинувшие невесть где сапоги и, свистнув Шарику, побежал ко дворцу.

Тратить время на расспросы слуг он не стал, на переодевание тоже махнул рукой. Взбежал по лестнице на крыльцо, прижал обе ладони к стене и сосредоточился. Земля не земля, а дворец – он тоже не из воздуха, и не летают по нему люди, ходят. Где-нибудь в лесу такие поиски дались бы легче, но сейчас Олег и не думал беречь силы, а выбрать нужный образ среди множества снующих по дворцу людей оказалось нетрудно. Уже через пару мгновений ощутил легкую тень шагов, а там, как по ниточке, и нужную горницу нашел.

От бегущего, выглядящего еще более дико, чем обычно, воеводы и его громадного пса встречные шарахались и творили охранные знамения. А тот окончательно перестал обращать внимание на окружающих, он и о повязке-то который день не вспоминал.

Остановился только перед нужной дверью перевести дух и хоть немного унять сердцебиение. Запоздало нашел у себя в руке ножны с шашкой и, не придумав ничего другого, сунул псу. Шарик глянул на хозяина с укором, но махнул хвостом и предложенное взял. Аккуратно, словно понимал, что с ним сейчас не играют.

Воевода еще раз решительно глубоко вздохнул, нервным бесполезным движением пригладил волосы и решительно толкнул дверь.

– Алёна! – окликнул, но замер, не решаясь приблизиться и не зная, что еще говорить.

А когда она светло и радостно улыбнулась в ответ, растаяли последние мысли, осталась только головокружительная легкость и тревожно-звонкое чувство в груди, которому он и не пытался подобрать название.

Алатырница медленно, нерешительно поднялась, но сказать ничего не успела: окружающий мир напомнил замешкавшейся паре, что они тут не одни. Вмешался Светлов:

– А что это вам, Олег Сергеевич, от моей невесты надо? – Он, хмурясь, преградил дорогу воеводе, чем показал себя человеком мужественным: не всякий алатырник против такого выступить рискнет.

– Твоей невесты? – тупо переспросил Рубцов, с недоумением разглядывая неожиданное препятствие на пути.

– Именно так, моей невесты, – проявил упрямство боярин.

– Ну это ненадолго. Уйди, – резко велел он.

– Поди проспись сначала! – нахмурился Светлов, сделал короткий шаг, намереваясь оттеснить воеводу к двери.

Недооценил он, насколько Олегу было сейчас плевать на окружающих людей и насколько тот был не в себе. Да воевода и сам себе отчета в этом не отдавал, а вот то, что боярин помешать пытается, понял.

Движение вышло настолько быстрым, что даже Алёна заметить не успела. Зато нельзя было не увидеть, как от удара Светлов с грохотом и руганью отлетел в сторону.

– Я тебе сейчас объясню, как на чужое зариться, никакой Вьюжин не спасет! – пригрозил Олег, шагнув в сторону противника, который поднимался на ноги, держась за челюсть.