– Но что нам мешает попробовать? – продолжил Ярослав задумчиво.

– За ужином? Не хочется отвлекать тебя, дел, погляжу, невпроворот…

– Хорошо, – не стал он возражать. – Вечером обо всем поговорим. Я к тебе после заката приду, раньше вряд ли выйдет.

– Хорошо, – с явным облегчением улыбнулась княгиня.

Поднялась, замешкалась на несколько мгновений, словно что-то хотела сделать, но так и не решилась, только склонила голову и пожелала хорошего дня.

Ярослав проводил ее взглядом, подался к столу, взялся за бумаги, но долго еще сидел, глядя сквозь ровные строки. И Вьюжина он к себе сегодня звать не стал, отправил только дьяка сказать, чтобы княгиню в покое оставил, подозревать ее больше не в чем. Конечно, боярин не утерпит, сам сунется за подробностями, но после, когда время найдет. А дел у него пока еще ой как много.

А с женой своей князь сам разберется. Раньше надо было, но тут уж лучше поздно, чем никогда.

Как ни странно, хуже всего тяготы пути переносил не княжич, а Шарик. Пес бегал с хозяином в парке, но слишком привык к сладкой жизни и удобному лежаку. Лошадей не гнали, но Шарик все равно то и дело норовил отстать и на хозяина глядел как на предателя. Только брать здоровенного кобеля в седло Олег и не думал, посмеивался.

Путь предстоял не такой уж и долгий, несколько дней. По приказу главы Разбойного приказа их вывели не в знакомом Алёне поместье, а в столице родного ей уезда. Боярин расщедрился настолько, что даже Свечку ей туда дорожник привел. Застоявшаяся кобылка первый день дурила, пришлось найти подходящее поле, чтобы дать ей порезвиться.

Алёна вздохнула с облегчением, что не пришлось опять встречаться со старой княгиней. Больше всего ей хотелось, чтобы новоявленная родня вместе с великим князем (и особенно с Вьюжиным) разом о ней забыла и не вспоминала больше никогда.

Ей нравилась эта дорога. Да и как не нравиться, когда рядом ехал Олег? Покинув дворец, он как будто помолодел лет на десять, шутил, смешил ее, норовил обнять при малейшей возможности и поцеловать украдкой. А самое главное, улыбался той самой солнечной, живой улыбкой, в которую она и влюбилась много лет назад. И Алёна была счастлива и даже благодарна князю и всей этой вьюжинской возне за то, как сблизилась она с Янтарноглазым. Желания никогда не видеть всех других придворных это, впрочем, не умаляло.

Одно только портило Алёне эти дни. Она отчего-то робела признаться Олегу, что везет он их с княжичем к ее родному деду. Как-то так вышло, что за все это время о ее детстве разговор не заходил. О службе они друг другу рассказывали, об учебе, о приключениях всяких. Олег нехотя вспоминал свою прошлую жизнь в ином мире, и девушка не навязывалась с расспросами. А воевода, зная о сиротстве своей избранницы, тоже осторожничал, не хотел расстраивать. Легко и без вопросов принял ее нежелание жениться в столичном храме, да и поехали.

Из необходимости отослать первого воеводу в глушь, да еще с пользой для дела, князь выкрутился и легко, и ловко, и честно. Дескать, пожелал воевода, пока надобности в нем большой нет, отдохнуть в тиши, утомившись столичным шумом. Поместье близ Китежа, в котором Рубцов отродясь не бывал и думать забыл, пожалованное вместе с дворянством после войны, показалось Ярославу недостаточным, земли мало и воли тоже, вот и решил исправиться, так что одарил его князь поместьем с обширными землями в Моховом уезде. А что в землях тех глушь и болота да пяток деревень – в этом мало кто разбираться станет. Для самого Олега куда важнее было, что земли лежали вплотную к хребту и к пятой Моховой заставе, а также к четвертой и шестой. И от господского дома, который располагался близ одной из деревень, до нужной крепостишки был час езды.

Что дом наверняка в упадке, если вообще стоит, а сам воевода понятия не имеет, что с княжеским подарком делать, не волновало его вовсе.