– Княжество, значит, не нужно. А чего же ты хочешь тогда? – спросил Вьюжин спокойным, без малого ласковым голосом.

– С нежитью бороться, – буркнул себе под нос Чесноков, не поднимая глаз.

– Борец выискался! – взвилась его мать. – Да у тебя же…

– Цыц! – одернул ее боярин. – Ты, что могла, сказала и сделала, дай вот… князю высказаться. Хоть раз в жизни.

– Батюшка, так мальчишка же еще совсем, несмышленыш! Не губи-и! – вновь завыла Лизавета, переступила коленями по полу, кажется пытаясь поймать и облобызать боярину сапог.

Вьюжин опять состроил брезгливую гримасу, уклонился и оборвал вой холодным, недобрым голосом:

– Однако князь из него, по твоему мнению, получится хороший. Или все же не о нем хлопотала, а о собственной жадности? – продолжил раздумчиво, глядя на женщину сверху вниз с нескрываемым отвращением. Потом задумчиво посмотрел на красно-белого, пятнами, Афанасия. – Значит, с нежитью… Я похлопочу перед князем, сообщу, что ты желаешь вину кровью искупить. Всяко лучше острога, верно?

– Батюшка! – ахнула Лизавета. – Какой же острог, коли мы…

– Ты княгиню пыталась убить и в том сейчас созналась, – возразил боярин. – Да и без признания твоего все ясно было, наследили вы по дури изрядно. Что ты там себе думаешь о той княгине – дело твое, однако великий князь свое слово сказал. Али ты считаешь, будто Ярослав дурак и не знает, что делает? За сына твоего я похлопочу, дар у него ценный, может, выйдет что путное. А ты… Князь милостив, молись о ссылке. Но, будь уверена, подальше от сына.

И как живо, радостно вскинулся при этих словах Афанасий! Словно ему не ссылку предложили, а исполнение самой заветной мечты в жизни.

Алёна сочувственно покачала головой и вновь с теплотой и благодарностью вспомнила бабушку и деда. И хоть от первой порой доставалось тряпкой по рукам, а от второго – ремнем по седалищу, но за дело. А как еще управиться с оравой неслухов, из которых добрая половина – с янтарем в крови, да еще многие с горячим, желтым? Оба дядьки, мамины братья, несли тогда службу на разных заставах, и единственным в большом доме взрослым мужчиной, способным приложить руку к воспитанию детворы, был дед. И управлялся как-то со всеми двенадцатью, и вот до такого ни с кем не дошло, чтобы с эдакой злостью на него дети и внуки глядели. А может, потому и не доходил никто, что было их много, тут же – единственный наследник, свет в оконце…

Закончив на этом неожиданное судилище, Вьюжин по-простому прошел к двери и толкнул ее:

– Стража!

Те караулили поблизости, поэтому в горницу вошли сразу трое. Несколько коротких распоряжений, и народу заметно поубавилось – увели тетку с сыном, ушли двое незнакомцев, так и не названные. Княжич сидел на своем месте странно задумчивый, мрачный, неподвижный, будто бы даже сердитый, он не заметил, как вывели Чесноковых, как засобирались остальные.

А Вьюжин, закончив с распоряжениями, невозмутимо подошел к алатырнице:

– Пойдемте, Алёна Ивановна.

– Куда? – растерялась она.

Беспомощно глянула на Ульяну, зацепилась взглядом за замершего в стороне воеводу, и сердце подскочило к горлу, затрепетало в непонятном восторге. Рубцов держал в руке ее сложенный платок, но, поймав взгляд, едва заметно улыбнулся, качнул головой и выразительно завел руку за спину. Отдавать вещь просто так, походя, при свидетелях, он явно не собирался, о чем недвусмысленно сообщал сейчас.

– К князю, конечно. Ему интересно будет услышать о ваших приключениях.