— Да, все это не так просто, — воздохнула Алиса. — Но я обещаю тебе, что во всех тонкостях разберусь. И хватить о спецслужбах… Давай пить кофе.

— А как твои дела в библиотеке? — спросил Владимир.

— Потерпят… Подожди, я закрою дверь. Ведь у меня кипятильник… А все электронагревательные приборы на судне запрещены. Наш старпом Ларионов зорко следит за этим… Представляешь, какая страшная вещь пожар в море?!

— Представляю, — отозвался Владимир, улыбаясь, — и готов отказаться от кофе, если его приготовление связано с административным проступком.

— Но ты не выдашь меня старпому? — спросила Алиса, доставая кипятильник из верхнего отделения платяного шкафа.

— Не выдам, — сказал Ткаченко.

XLII

— Шеф, — сказал майор Бойд по селекторной связи, — теплоход «Калининград» вышел из порта! Наши мальчики плывут к нам с «товаром»…

— Это хорошо, Джек, — отозвался полковник Адамс. — Зайдите ко мне…

Когда Хортен-младший вошел в кабинет «старшего брата», он увидел, что тот просматривает иллюстрации в книге альбомного размера.

— Вы уточнили, куда направляется «Калининград»? — спросил полковник Адамс. — В Стамбул или Ялту?

— Как будто бы взял курс на Босфор, — ответил Малютка Джек. — Ялта в программе круиза не упоминалась…

— Уточните, — распорядился Адамс. — Русские горазды на сюрпризы… У меня такое предчувствие, Джек, что рано нам с вами праздновать победу. Но в утешение могу сообщить: любезная нашему сердцу и, добавлю, карману «Айрон компани» увеличила сумму возможного гонорара за материалы лаборатории, которой заведует сын этого самоубийцы, гестаповского агента «Лося». Как только досье на него будет в наших руках — начинаем игру с новых козырей. И первый ход сделаете вы, Джек. Что касается меня, то уже сейчас я могу вознаградить вас за проявленную доблесть и находчивость, так сказать, авансом, Джек. Получайте от меня в подарок!

С этими словами он захлопнул лежавшую перед ним книгу и протянул ее майору Бойду.

— Что это, сэр? — спросил Хортен-младший.

— Исследование одного макаронника, некоего Петруччи, Козимо Петруччи, кажется. Он написал о ваших любимых импрессионистах, Джек. Признаться, не разделяю вашего увлечения этой мазней, но всегда уважал чужие вкусы, и все утро потратил на перелистывание этой книги, пытаясь понять, что нового внесли ваши любимцы в мировое искусство.

«Непостижимо! — подумал майор Бойд, — Старик Адамс заинтересовался живописью. Не позднее, чем сегодня до полудни, начнется извержение Везувия…»

Вслух он спросил:

— И разобрались, сэр?

— По крайней мере, понял, что основатель новой школы Эдуард Мане стал писать человеческие фигуры совсем без теней, будто они суть дух бесплотный, и этим совершил революцию. Но ведь это пресловутое разнообразие и богатство тонов, которое якобы открыл Мане, это стремление изображать людей так, как они бывают освещены на открытом воздухе, обнаруживается уже в работах Веласкеса, Франца Гальса, не говоря уже о картинах Эль Греко. Так ведь это, Джек?

— Совершенно верно, сэр, — донельзя удивленный ответил полковнику Адамсу Хортен-младший.

— Ну, что ж, продолжайте возиться с этими парнями, — сказал Адамс, весьма довольный впечатлением, которое он произвел на заместителя эрудицией в области изобразительного искусства.