– Ну, как вы поживаете? – спросила Энни.

Джанет рассмеялась и ответила:

– Как и следовало ожидать. – Она с силой потерла пальцами лоб. – Меня преследует один и тот же сон: я вижу его лицо.

– Терри Пэйна?

– Да, лицо деформировано и зловеще надвигается на меня. Но, когда просыпаюсь, лицо будто стирают из моей памяти.

Энни вспомнила о своем суровом испытании – изнасиловании после вечеринки, где обмывали ее сержантские погоны. Она могла поклясться, что запомнила каждый хрип и стон, смену выражений лица, все прикосновения этого урода, который успел – двое других держали, – помнила его усилия и как она сопротивлялась, треск своей одежды, каждую каплю пота, упавшую с его лба на ее кожу. И как же она удивилась, когда поняла, что многое забыла и ей требовались немалые усилия, чтобы воскресить подробности того вечера. Возможно, она была более выносливой и стойкой, чем представляла, а может, надежно затолкала в недосягаемую глубину сознания всю боль и унижение.

– Так вы, наконец, надумали изменить показания? – спросила Энни.

Они сидели в отдалении от остальных посетителей и беседовали достаточно тихо, чтобы их ненароком не услышали. Но никто из обедающих в пабе, казалось, ими не интересовался: за столиками сидели семьи, говорили громко и все разом, задорно смеялись и постоянно одергивали детей, затевавших шалости.

– Я же не написала ни слова неправды, как вы не понимаете? – ответила Джанет. – Просто запуталась, только и всего. Мои воспоминания о той ночи нечеткие, сумбурные…

– Это понятно. Но вы же вспомнили, сколько раз ударили?

– Нет. Просто мне так кажется.

Принесли заказ. Джанет набросилась на еду с такой жадностью, будто ничего не ела как минимум неделю – похоже, так оно и было, – а Энни принялась не торопясь копаться в своей тарелке. Открытый пирог был сыроват, а салат – совсем несоленым, но чего можно ожидать в заведении, которое посещали в основном мясоеды. Энни утешала себя тем, что имеет возможность полюбоваться отличным видом. Самолет оставил высоко в небе белый след в виде громадной восьмерки.

– Джанет, – снова обратилась к ней Энни. – Все же что бы вы хотели изменить?

– Если можно… только то, что ударила его… два или три раза?

– Четыре.

– Ну пусть. А вскрытие выявило… сколько?..

– Девять.

– Все правильно.

– Вы помните, что нанесли ему девять ударов?

– Нет. Я не о том.

Джанет отрезала кусок баранины и, почти не разжевав, проглотила. Энни подцепила на вилку листик салата.

– А о чем тогда вы говорите, Джанет?

– Думаю, что потеряла счет ударам, вот о чем.

– Хотите заявить об ограниченной вменяемости? Не знаю, поддержат ли вас судебные психиатры…

– Да нет же! Видите ли, я понимала, что происходит, но была напугана и очень переживала за Денниса, поэтому я… Не знаю, может, надо было прекратить, после того как я пристегнула его наручниками к трубе…

– Так вы и после этого его били?

– Да. И думала при этом: получай за Денниса, скотина. Я просто не помню, сколько раз его ударила.

– Вы понимаете, что должны прийти в полицейский участок и исправить показания?

Джанет подняла брови:

– Конечно. Я ведь коп. Пока еще, – и, отведя глаза, посмотрела на долину.

Ей так хотелось, чтобы здесь, сейчас, рядом оказался человек, который хотя бы попытался понять ее, Джанет, пока жизнь не превратилась на суде в шумное представление.