– Не соблазняй меня. Как я понимаю, ты одна в офисе?

– Да, в благословенном одиночестве.

– Послушай, Энни, я должен тебе кое‑что сказать. Вернее, кое о чем тебя предупредить.

Бэнкс сидел в машине возле дома Пэйнов и говорил по мобильному телефону. Труповозка уже увезла тела. Потрясенные родители Кимберли опознали дочь. Криминалисты извлекли еще два присыпанных землей тела, находящихся в такой стадии разложения, что опознать их не представлялось возможным. Для идентификации требовались слепки зубов и сравнение образцов ДНК убитых с ДНК предполагаемых родителей. На это нужно немало времени. Другая группа экспертов тщательно обследовала дом, уложила в коробки бумаги, счета, чеки, расписки, фотографии, письма – в общем, все, что попадалось под руку.

Бэнкс, закончив объяснять Энни ситуацию, напряженно вслушивался в молчащую трубку. Он постарается убедить Энни, что это дело пойдет на пользу ее карьере и как раз для нее подходит. Вряд ли она поверит его лепету, но попытка не пытка. Прижав трубку щекой, он отсчитывал биения своего сердца: один, два, три, четыре. Затем грянул взрыв.

– Он в своем уме, твой Хартнелл?! Или это садистская шутка?

– Нет, это не шутка.

– Ты должен был одним махом пресечь его выдумки… Признайся, Алан, ты решил надо мной подшутить?

– Это не шутка, Энни. Я серьезно. И если ты хоть одну минуту подумаешь над тем, что я только что рассказал тебе, ты поймешь, что идея вовсе не дурна.

– Даже если я буду думать об этом всю оставшуюся жизнь, эта идея не покажется мне привлекательной! С ума он сошел, что ли?.. Ты сам‑то понимаешь, что у меня нет ни единой возможности выйти из этой ситуации, сохранив при этом лицо? Если я выступлю в этом деле против Тейлор, то каждый коп и каждый обыватель смертельно возненавидят меня. А в противном случае невероятный шум поднимет пресса.

– Ну уж нет, тут ты неправа. Ты хоть представляешь себе, что за чудовище этот Теренс Пэйн? Да газетчики захлебнутся от радости, что восторжествовало если не правосудие, то справедливость.

– Возможно, некоторые журналисты именно так и прореагируют, но не из тех газет, которые я читаю. Или ты, если уж на то пошло.

– Энни, не нужно усматривать в этом деле какую‑то ловушку. Ты же не судья, не жюри присяжных и не палач. Ты просто скромный следователь, задача которого состоит в том, чтобы представить факты в надлежащем виде. Ну как это может повредить тебе?

– Скажи, Алан, ты сам предложил Хартнеллу передать это дело мне? Сообщил ему мое имя, сказал, что я наиболее подходящая кандидатура… Неужели это дело твоих рук? Поверить не могу! А я‑то думала, что нравлюсь тебе.

– Конечно, нравишься. Но я не делал ничего, в чем ты меня подозреваешь. Это идея самого Хартнелла. И ты, и я отлично знаем, что произойдет, когда это дело попадет в руки старшего инспектора Чамберса.

– Да… по крайней мере в этом вопросе наше мнение едино. Ты знаешь, этот жирный недоносок всю неделю буквально места себе не находил, поскольку ему не подворачивалось никакого по‑настоящему грязного дела, чтобы немедленно поручить его мне. Ради бога, Алан, сделай то, о чем я тебя попрошу.

– И что же?

– Предложи передать это дело в Ланкашир или Дербишир. Куда угодно!

– Я пытался, но Хартнелл уже принял решение. Он знаком с заместителем главного констебля Маклафлином и рассчитывает на то, что я смогу держать расследование под наблюдением.

– Вот это надо особенно тщательно обдумать.

– Энни, оставь ты свой сарказм! Ты можешь сделать доброе дело. И в своих интересах, и в общественных.

– Не стоит обращаться к лучшей части моей натуры. У меня таковой не имеется.

– Ну почему ты так противишься?

– Да потому, что это дерьмовая работа и тебе это известно.