– Ну хорошо, пусть будет Ким. Ты видела Ким?

– Мы пошли туда вместе. Это недалеко от дома. Всего‑то перейти круговую развязку и пройти немного по Таун‑стрит, а потом мимо поля для регби.

– Я знаю это место, – кивнул головой Бэнкс. – Итак, вы вместе отправились на танцы.

– Да, но там… там…

– Не торопись, – попросил ее Бэнкс, видя, что девочка вот‑вот снова заплачет.

Клэр сделала последнюю затяжку и загасила сигарету, придавив ее в пепельнице. Она не совсем еще овладела этим приемом – окурок продолжал дымить.

– Мы собирались и домой вместе идти. Вы же знаете, все сейчас говорят… и по радио, и по телевизору тоже, и мой папа говорил об этом… ну, что надо быть осторожнее и не ходить поодиночке.

Бэнкс знал. Более того, он и настоял на как можно более широком распространении этого предупреждения. Грань между осторожностью и паникой очень тонка, а он намерен был предотвратить повсеместное распространение паранойи, которую в начале восьмидесятых породил и многие годы подпитывал своими действиями Йоркширский Потрошитель. Поэтому он полагал своей задачей ясно и толково объяснить, что молодые женщины должны с наступлением темноты быть особенно внимательны. Однако вышла ли польза от его стараний? Путем кратковременного введения «комендантского часа» людей к осторожности не приучишь.

– Так что произошло, Клэр? Ты потеряла Ким из виду?

– Нет, все было не так. В смысле, не совсем так. Ну как вы не понимаете…

– Так помоги нам понять, Клэр, – взяв девушку за руку, попросила Мэгги. – Мы хотим понять.

– Я должна была остаться с ней.

– И почему не осталась? – спросил Бэнкс. – Вы что, повздорили?

Клэр ненадолго замолчала, отведя глаза в сторону.

– Нет, это из‑за одного мальчика, – призналась наконец она.

– Ким была с мальчиком?!

– Нет. Я была с мальчиком. Я. – Слезы ручьями полились по щекам Клэр, но она продолжала: – С Ники Галлахером. Мы с ним уже несколько недель переглядывались, а тут он спросил, приду ли я на танцы. Ну вот, мы там встретились, а он и говорит: «Разреши проводить тебя домой». Ким собиралась уйти еще до одиннадцати, ей родители не разрешали позже задерживаться. Я обычно всегда с ней ходила, но Ники… он попросил меня остаться на медленный танец… и я подумала, что кругом полно народу…

Тут она снова залилась слезами и уткнулась головой в плечо Мэгги.

Бэнкс глубоко вздохнул. Боль, вина и печаль, которые испытывала Клэр, были настолько неподдельны и естественны, что они буквально обрушились на него, как волны, сдавив грудь и затруднив дыхание. Мэгги гладила девочку по волосам, стараясь успокоить, но Клэр, казалось, ничего не воспринимала. Наконец, выплакав все слезы, она высморкалась в бумажный платочек.

– Мне так стыдно, – с трудом произнесла она. – Ужасно стыдно! Я бы что угодно отдала, чтобы тот вечер повторился… тогда бы я все по‑другому сделала. Ненавижу этого Ники Галлахера!

– Клэр, – остановил ее Бэнкс, который привык к тому, что люди часто обвиняют себя. – Это не его вина. И конечно же не твоя.

– Я эгоистичная дрянь. Ники провожал меня домой, а я все думала: может, он меня поцелует? Я хотела, чтобы он поцеловал меня. Понимаете? Я просто потаскушка.

– Не говори глупости, Клэр, – вмешалась Мэгги. – Старший инспектор прав. Это не твоя вина.

– Но если бы я только…

– Если, если, если… – покачал головой Бэнкс.

– Но это же правда.