Я верил, что он может спасти ей жизнь. Такой человек, как Уайльд, пользуясь своим влиянием и властью, мог прекратить судебный процесс, так же как и отправить ее на виселицу, если бы захотел. Но я не знал, какую цену он мог назначить за очищение моей совести. Я не знал, что могло означать быть должником Уайльда, не говоря о том, как вернуть этот долг. Я стал думать о его предложении с точки зрения теории вероятности, с точки зрения риска и вознаграждения, с точки зрения способности Уайльда играть человеческими жизнями, словно бы речь шла о биржевых операциях. В конце концов я принял решение, о котором впоследствии неоднократно сожалел. Мой страх перед Уайльдом перевесил мою тревогу за судьбу Кейт. Я ничего не сказал, но, мысленно представив Кейт на виселице, решил, что смогу пережить чувство вины, если жизнь Кейт оборвется таким образом.

Я предпочел обойти молчанием предложение Уайльда, поэтому он сказал:

– Очень хорошо. Тогда я велю мистеру Мендесу отвезти вас домой.

Я бросил взгляд на своего старого знакомого, который все это время стоял практически неподвижно.

– Да, пожалуйста, – сказал я, стараясь не выказывать чувств. – Полагаю, именно это мне необходимо.

Оказавшись в экипаже, какое‑то время мы с Мендесом сидели молча.

– Вы понимаете, – наконец повернулся он ко мне, – что я не могу вернуть вам ваше оружие, пока мы не приедем.

– Если бы я захотел причинить вам вред, мистер Мендес, мне не потребовалось бы оружие. Скажите, – я резко поменял тон, – вам нравится работать на Уайльда? Когда к вам относятся как к мамелюку?

Мендес рассмеялся:

– Мне нравится моя работа у мистера Уайльда.

Я задумался над его ответом, пытаясь сосредоточиться, но каждое неровное движение экипажа отзывалось болью в недавних ранах.

– Полно, Мендес. Будем откровенны друг с другом. Допустим, Уайльд хороший хозяин, но все равно он хозяин. Несмотря на его доверие к вам, вы навсегда останетесь для него лишь евреем.

– Я не понимаю, что вы хотите этим сказать. Для Уайльда любой человек не более чем то, что он умеет делать. Я не составляю исключения. Пока я хорошо ему служу, он относится ко мне хорошо.

– Мы с вами из одной среды, – продолжал я, – прошу вас подумать об этой обшности и сказать мне правду.

– Правду?

– Да. Я знаю, мы никогда не были большими друзьями, но нас связывает нечто общее. Вы продолжаете считать себя евреем из Дьюкс‑Плейс в большей степени, чем я. Вы ходите на службу в синагогу, и я уважаю ваше стремление поддерживать тесную связь со своим народом. Может быть, эта общность поможет вам быть со мной честным.

– Может быть, это вы должны быть честным со мной, сударь. Что вами движет?

– Мной? Почему вы спрашиваете? Я хочу найти человека, который убил моего отца. Как видите, нетрудно попять, что мною движет.

– Но только вам было наплевать на своего отца, пока он был жив. Я, кстати, встречался с ним довольно регулярное нашем квартале, в то время как вы боялись и нос туда показать.

Мне нечего было ответить на эти обвинения, так как они были справедливыми. Я говорил себе, что его слова ничего не значат, что Мендесу ничего не известно, как отец со мной обращался, и что человек с таким характером, как у меня, долго этого терпеть не мог. Но эти доводы не убеждали даже меня самого, потому что я бежал из дому не обуреваемый гневом и возмущением или в поисках справедливости. Я бежал из дому с украденными у отца деньгами.

Мы ехали молча, пока экипаж не остановился.

– Приехали, мистер Уивер. – Он протянул мне мои кинжалы, шпагу и пистолет и выразил надежду, что они будут использоваться во благо моего здоровья.