– Займешь комнату Аарона, – сказал он, немного подумав. Затем он снова склонился над своими гроссбухами, давая понять, что дело окончено.

– Благодарю, дядя, –сказал я после небольшой паузы.

Он поднял голову от стола:

– Тогда увидимся вечером.

Получив испрошенную любезность, хоть и в стиле отмеренного наказания, я возвратился в дом миссис Гаррисон, чтобы собрать вещи и взять с собой все необходимое, прежде чем покинуть этот дом навсегда.

Сборы заняли больше времени, чем я думал, и расставание оказалось гораздо грустнее, чем я мог предположить. Глупо было с моей стороны не проявить должной осторожности и не положить документ в сейф, или спрятать, или замаскировать от чужих глаз. Мне казалось, что достаточно было просто положить его под стопку других бумаг на моем письменном столе, но я заблуждался. Поэтому я отправился к дяде с чувством унизительного стыда, оттого что вынужден ответить на его щедрость признанием, что отцовская рукопись – возможно, самое убедительное доказательство того, что к смерти моего отца причастны силы Биржевой улицы, – исчезла.

Глава 24

Я сидел в кабинете дяди, смотря на дымящуюся кружку подогретого вина со специями на столе около меня. Я уже перенес большую часть своих вещей в отведенную мне комнату на втором этаже. Я уже оценил свое жилье со стратегической точки зрения. Комната Мириам находилась на третьем этаже. Поэтому, если мне и не нужно было проходить мимо ее комнаты, ей было нужно проходить мимо моей. Я только не знал, насколько решительная она вдова.

Тем временем я стал обдумывать события дня. Исаак слишком подогрел вино. Пытаясь удержать в руках горячую кружку, дядя уже расплескал изрядно вина на свой коричневый камзол. Впрочем, похоже, это его особенно не волновало, так же как его не взволновало то, что я потерял единственный экземпляр «Заговора бумаг».

– Было бы лучше, если бы рукопись осталась у нас, – сказал он, пожав плечами, – но эти люди убили твоего отца, чтобы заставить его молчать, поэтому ты еще легко отделался – у тебя только украли бумаги.

Чтобы признаться дяде, мне потребовалось немало отваги и две порции горячего вина. Мне было тяжело признаваться в пропаже, так как я чувствовал свою вину перед семьей, подобную вине, которую я испытывал, убежав из дому. Но дядя Мигель только проявил озабоченность, расспросил о моих ранах и вознес хвалу Богу за то, что они оказались несерьезными. Я пытался представить себя на его месте и гадал, что бы я чувствовал, но не мог понять, почему его так мало заботит исчезновение рукописи.Мне хотелось бы избавиться от подозрений, которые только усилились из‑за его сдержанной реакции, но единственное, что приходило мне на ум, – это что ему стало безразлично, найду я убийцу отца или нет, если ему это вообще было небезразлично.

Он сидел напротив, глядя на меня с тревогой, осторожно касаясь пальцами горячей серебряной ручки кружки.

– Боюсь, что твое расследование становится слишком опасным.

Боль во всем теле стала постепенно утихать. Ноги и шея одеревенели, а в голове стучало.

– Я уже не могу остановиться, – сказал я, надеясь переубедить его. – Разве последние события не подтверждают наши подозрения?

– Наша семья перенесла слишком много утрат, – сказал он, качая головой. – Я не могу подвергать тебя опасности.

– Не понимаю. Вы хотели этого расследования. Что‑то случилось, что вы передумали? Мистер Адельман переубедил вас?

Он засмеялся.

– Адельман, – сказал он, будто одного этого имени было достаточно, чтобы объяснить его смех. – Ты думаешь, Адельман может так легко меня в чем‑то убедить?

– Не знаю, – пробормотал я.