|
Родители – люди старой закваски, не совсем уж ретрограды, но чтущие традиции, – явственно намекнули, что до свадьбы им лучше пожить порознь. Времена, конечно, другие, и нравы опять же, но все-таки. Встречайтесь, делайте что хотите, грешите на здоровье – что с вас взять? Даже на ночные отлучки дочери закрывали глаза. Но совместное проживание не приветствовали. Обижать хороших людей не хотелось. И не так уж долго оставалось терпеть…
– Держи, родная. – Влад выудил с полки хрустящую упаковку, вручил невесте. – Маленький подарок из командировки. Надеюсь, угадал с размером. – Да ладно, – оторопела Женя, недоверчиво таращась на фирменный знак «Леви Страусс». – Подожди, – она как-то поежилась, – это же не то, о чем я подумала? – Боюсь, это именно то, – констатировал Пургин – Ты уж разверни, мне самому любопытно. Она развернула и завизжала. Фирменные джинсы в Стране Советов оставались в глухом дефиците. Покупали у фарцовщиков, привозили из-за границы. Что-то пыталась шить отечественная промышленность, но лучше бы не пыталась. Изготовлять джинсовую ткань советские текстильщики так и не научились. – Не верю, – бормотала Женечка, ощупывая и разглядывая элегантную вещь. – Не верю своим глазам, не верю своим тактильным ощущениям… Я померю? – Сделай милость. Она умчалась, плотоядно урча, в спальню, судорожно сбросила с себя одежду, вползла в обновку и вернулась – в бюстгальтере и джинсах, которые сидели как влитые. Повертелась перед зеркалом, повиляла бедрами. Порой она была как малый ребенок, и не скажешь, что человеку недавно исполнилось двадцать восемь. – Отпад, – заулыбался Пургин, – лучше и быть не может! Она засмеялась, снова прыгнула ему на шею. Так и дошли до кухни: она – на весу, он – ногами. – Я так похожу, хорошо? А то опять одеваться, потом раздеваться… Подожди… – вдруг задумалась она, забавно сморщив носик, – то есть ты ездил не в Уренгой? – А я сказал, что еду в Уренгой? – Кажется, да… Хотя, возможно, это был Нижневартовск. Или Сургут? Ты меня совсем запутал. – Да неважно, – отмахнулся Пургин, – ты же знаешь, какая у меня работа. Все настолько засекречено, что сам не понимаю, куда ездил. Пусть это будет Братск, договорились? Или Тайшет. А джинсы продавались в тамошнем универмаге. – Да будет так – Женечка запечатлела на его щеке благодарный поцелуй. Обрадовалась, обнаружив в сковородке недоеденную яичницу, стала есть – сковородка в одной руке, вилка в другой. – Ты прирожденный повар, – похвалила она. – Так и решим, в нашей семье готовить будешь ты. И добывать дефицитные вещи тоже будешь ты. Слушай, а ничего, что я буду на работу ходить в этом «идеологическом оружии»? – Она с сомнением покосилась на свою обновку. – Я вся такая комсомолка, активистка, призываю к трудовым свершениям, к отказу от буржуазных соблазнов, а сама… – Ничего, – перебил ее Пургин, – заявляю со всей ответственностью, как сотрудник Комитета государственной безопасности. Страна крепка, чтобы развалиться из-за штанов или музыки – это просто смешно. А нашей легкой промышленности пусть будет стыдно, что не научилась шить легкую и красивую одежду. – Аминь, – заключила Женечка. – Кстати, мне тоже предложили поехать в длительную командировку. И примерно в те же края. Это БАМММ… – она изобразила затухающее гудение колокола. – Ну, помнишь – «Это время гудит – БАМ, на просторах крутых – БАМ…» Сколько песен и речей было сложено… «Сколько веры и леса повалено», – подумал Пургин. |
