Когда он подъехал, здание было уже переполнено народом: заседатели, судьи, большинство представителей двора и прочие, у которых хватило положения и влияния, чтобы купить право на вход. Садясь на свое место, Томас Говард огляделся и был чрезмерно потрясен, увидев здесь леди Вестон и Розу: обе были одеты во все черное и сидели среди тех, кто пришел слушать процесс. Присутствие этих двух женщин волновало в немалой степени, но каково для них быть женой и матерью одного из виновных… На этом он оборвал свои размышления. Почему он употребил это слово? Но ведь он, конечно же, еще до допроса свидетелей и до того, как были оглашены все отвратительные подробности обвинений знал, что подсудимые должны быть признаны виновными. Трудно себе представить более жуткую и более изощренную ложь. Тут он на миг ощутил приступ малодушия, бросившего его в дрожь. Мысленно он снова остановился с Захарием на ступеньках гринвичского Уотергейта в лучах ярко-розовой утренней зари и вспомнил слова, которыми они обменялись. Вспомнил, как он уходил, чтобы отправить в Тауэр свою племянницу. Тогда, в том жесте выразилось все, во что он верил, и теперь эта вера должна вернуться к нему. В противном случае ему останется только встать и покинуть Вестминстер Холл на виду у своих собратьев-пэров, а следовательно, — и своего монарха.

Сознавая это, он мрачно нахмурил брови и вдруг поймал взгляд Томаса Болейна, графа Уилтширского. Норфолку стало дурно. Весь тюдоровский двор преследовал жертву, как на охоте со сворой гончих — это было способом выживания. Но такое уже далеко выходило за рамки человеческого достоинства. Непонятно, как этот человек мог сидеть здесь и слушать грязные небылицы, которые неминуемо должны быть высказаны в адрес его дочери? Но вдобавок еще и самому принимать участие в судилище против ее необоснованно обвиняемых «любовников» — это уже слишком! Несмотря на весь ужас страшного события, вопреки своему положению в иерархии, Норфолк усмехнулся и бросил на своего выскочку-шурина презрительный взгляд. «Лицемер», — промолвил он и отвел глаза в сторону.

Наступило время приводить судей к присяге. Люди короля, все двенадцать, были рыцарями Его Светлости, доблестными и преданными. Норфолк испытал еще один приступ беспокойства, за которым последовала напряженность, охватившая всех присутствующих. Шум толпы на улицах, к которому никто не прислушивался, но который все слышали, внезапно стих. Затем донесся тихий, но отчетливый звук марширующих ног. Обвиняемых вели по улицам от Тауэра к Вестминстеру. Кашлянув в кулак, чтобы скрыть замешательство Говард дослушал процедуру приведения к присяге.

Громким голосом лорд-канцлер, сэр Томас Одли, приказал:

— Ввести заключенных.

И они были доставлены в сопровождении сэра Уильяма Кингстона, коменданта Тауэра. Какие-то глупые, свойственные низменному существу мыслишки мелькнули в сознании Норфолка: что всегда преданный Норрис плохо выбрит; Сметон — всегда такой жизнерадостный любитель песен — сильно похудел; Фрэнсис Вестон неправильно застегнул пуговицы камзола: Бреретон — действительно очень маленького роста.

Он следил за выражением их лиц во время зачитывания обвинения, видел блуждающие недоверчивые взгляды и жаждал узнать, в какой мере вменяемое им в вину могло соответствовать содеянному ими. Но на самом деле ответ был весьма прост. Все это сделала она: подкралась, соблазнила и завладела. Он мог представить ее в своем воображении: эти карие будоражащие глаза, так много обещающие, этот чувственный рот, изогнутый в загадочной улыбке. Она была самой отъявленной сукой, самой распутной шлюхой во всей империи. И это было истинной правдой. Она могла послать своего сына на неминуемую смерть, а теперь загубила жизнь четверых уважаемых мужчин.