– Как нашел кафе?

– Трофимов подсказал: встречаются, дескать, в сквере напротив Большого театра. Поехал к Большому. Какой то старичок случайно подслушал вашу беседу, нацелил меня на кафе… Как живешь, девонька, как дышишь?

– Через раз, – с вымученной улыбкой пошутила женщина. – Сын Карпуша оженился. Работаю в больнице.

– Замуж не вышла?

Недоумевающий взгляд, легкое пожатие покатыми плечами. На груди обиженно звякнули медали.

– Кто меня, старуху, возьмет? Да и замужем я уже. За Видовым. Другого мужика не нужно… А у тебя как сложилась жизнь? Небось, обзавелся десятком детишек?

Сидякин обломил с дерева ветку с народившимися листьями, принялся постукивать ею по парапету. Признаваться в одиночестве – словно колоть острой иглой наболевшее самолюбие, но врать не хотелось, лучше сказать прямо, как выражались на фронте разведчики, «короткой очередью».

– Холостой я, Клавочка, одинокий… Перед самой войной попытался создать семью, женился на хорошей женщине.

– Знаю. Галилея Борисовна, – с едва заметной насмешкой перебила

Видова. – Мы тогдаа все удивлялись – такой видный парень и…

Хотела сказать «замухрышка» или того хлеще – «стиральная доска», но во время остановилась. Кажется, и без того Прошке нелегко пришлось, не стоит бередить зажившую рану.

– Да, Галилея, Галка, – с вызовом подтвердил Сидякин. – Достойная женщина. Родился сын. После ранения, когда они пришли ко мне в госпиталь, понял – жить с ней не в силах, и… ушел… Все не могу тебя забыть…

Последняя, тихо сказанная фраза – признание в любви. Какая женщина, услышав такое, останется равнодушной? Теплое чувство признательности и благодарности прильнуло к сердцу.

– Спасибо, Проша, только зря все это. Для меня Семенка живой.

– Прости, Клава, считай, что я ничего не сказал… Домой, надеюсь, пригласишь? Познакомлюсь с сыном, невесткой, посидим, поговорим?

Клавдия нерешительно снизу вверх поглядела на бывшего старшину. Снова начнутся предложения руки и сердца, слюнявые словечки о вечной любви. Очередные мучения! Отказывать мужчине – одинаково тяжко и для него и для женщины. А о согласии и речи не может быть!

– Сын и невестка – в отъезде, познакомиться – не получится. А вот чаем с пирогами угощу – вчера испекла…

– Тетя Клава, у вас в ящике письмо лежит, – торжественно пропищала шустрая девчушка с завязанными на затылке косичками. – Я в дырочку посмотрела.

– Подсматривать нехорошо, но – спасибо.

Писем Клавдия не ожидала, да и кто ей будет писать? Разве только объявился еще один ветеран? Скорей всего, письмо адресовано Карпуше.

Письмо было от Романова. Его беглый почерк с крупно выписанными заглавными буквами. Поймав ревнивый взгляд Сидякина, женщина с деланным равнодушием вскрыла конверт, достала два листа исписанной бумаги.

– Извини, просмотрю. Не подумай плохого – переписываюсь не с кавалером. Николай снабжает информацией.

Ей показалось, что Прохор подавил облегченный вздох. Неужели он не придуряется, а все еще любит жену своего погибшего комбата? Впрочем, какое ей дело до чувств старшины, сейчас у нее одна забота – сын, его благополучие, здоровье… И память о минувших счастливых днях и ночах в пекле кровопролитной войны. Они незабываемы.

– Что пишет Николай? – спросил Сидякин, когда Клавдия бегло пробежала письмо и бережно вложила в конверт.