Четверка ветеранов медленно двинулась в сторону станции метро. Один выстукивает по асфальту палочкой, второй прихрамывает, третий на ходу тайком отправляет под язык спасительные таблетки. Короткие вопросы, такие же короткие ответы. В основном, касающиеся пенсии и здоровья.

Наконец, добрались до кафетерия, расположенного в непрестижном районе Москвы, почти возле кольцевой автодороги. Зато цены не такие высокие, а что касается разных удобств – отдельного кабинета, оркестра с вихляющимися певичками – то бывшим фронтовикам они ни к чему. Пообщаться, еще и еще раз вспомнить грозовые дни Великой Отечественной, помянуть рюмкой и добрым словом погибших и умерших – вот и все.

И все же директор кафе закусочной оказался понимающим человеком. Столик отведен в стороне от остальных, подальше от эстрады, поближе к входу. Накрыт тоже с претензией на роскошь – белоснежные пирамидки салфеток, хрустальные рюмки и фужеры, расписные тарелочки. В центре стола – букетик цветов. И хотя они искусственного происхождения, на душе у ветеранов полегчало.

Оглядев «поле сражения» Василий молча пошел к прилавку бара, возвратился с пятым стаканом. Для тех, что уже больше не придет на встречу. Поставил его на угол стола, так же молча налил водку из походной фляжки, прикрыл куском черного хлеба.

– Приступим?

Каждый из ветеранов принес по мерзавчику спиртного. Заказать бутылку, конечно, заказали – не к чему злить администратора кафе, но только одну. Цены не кусаются – грызут, а пенсии в связи с годовщиной Победы никто не повысил.

– За погибших и умерших!

Нечитайло поднялся и с полупоклоном звякнул краем своей рюмки о край одинокого стакана. Разведчик, пулеметчик и военфельдшер последовали его примеру.

Но выпить не успели – возле столика неждано негадано появился пятый участник торжества, старшина Сидякин. Все такой же подтянутый, с выпяченным подбородком и веселым искоркам в выцветших глазах. Только прямота фигуры разведчика какая то неестественная. Будто под одеждой спрятана доска, поддерживающая слабую спину.

– Проша? А мы тебя уже похоронили. Вон Тихонов сказал, что в Берлине снарядом голову снесло…

– Медики протез поставили, – усмехнулся старшина. – Сколько лет хожу с ним – привык.

Подшучивая над самим собой, отвечая на вопросы однополчан, задавая встречные вопросы, Сидякин видел только одну Клавдию, смотрел на нее неотрывно и жадно. Словно они в кафе одни, все остальные – некий мираж, который вот вот рассеется.

– Ну, коли так, бери в баре стакашек и присаживайся. Помянем погибших ребят, выпьем за живых и покалеченных.

Старшина, слегка покачиваясь на ватных ногах, будто успел уже приложиться к спиртному, прошел к прилавку, гордо именуемому «баром», возвратился с пустым стаканом. Налил в него водку из армейской фляжки, осторожно прикоснулся к стакану, прикрытому куском хлеба.

– Светлая им память…

Солнце то выплывает из за легких облаков, то снова ныряет в них.

По набережной разноцветными группками прогуливается молодежь: девчонки в летних платьях, ребята с распахнутыми на груди рубашками. На шестом этаже многоквартирного жилого дома из окна выставлен орущий динамик.

Сидякин говорит медленно, отделяя фразу от фразы продолжительным молчанием. Клавдия больше помалкивает, иногда переспрашивает либо отвечает на незаданные вопросы.

– В Германии меня ранило. Как и где именно – не имеет значения. Отлежал там в госпитале, перебазировали в московский. Когда завершили лечение, выписали. Бросился искать тебя. В деревне не оказалось, сказали: родила и уехала.