– Ничего особенного. Язва его замучила, лег в ветеранский госпиталь. Скоро обещают выписать.

Лифт поднял однополчан на шестой этаж.

– Проходи, – открыла Клавдия дверь в квартиру. – Не обращай внимание на беспорядок – торопилась, не успела прибраться. А Наташка – редкая грязнуля, все свободное от работы время валяется на диване и смотрит телевизор… Присаживайся, полистай журналы, а я переоденусь.

Особого беспорядка Сидякин не увидел, но сочувственно кивнул. Снял модную, с широкими полями, шляпу, попытался снять обувь, но хозяйка не разрешила.

Присел к журнальному столику, оглядел скромную обстановку гостиной.

На серванте – увеличенный портрет вечного комбата, рядом букеты живых и искусственных цветов. Видов улыбается, ворот поношенной гимнастерки расстегнут, слегка прищуренные глаза в упор смотрят на старшину.

Дескать, по какой надобности посетил любимую мою подругу? Решил – освободилась, да? Зря стараешься, Прошка, ничего у тебя не выйдет – Клавка была моей женщиной при жизни, моей и остается после смерти!

Справа от портрета Видова – такого же размера женский портрет. Слева – изображение молодого человека с высоким чистым лбом, на который упал белокурый локон. Сын. Прохор завистливо вздохнул. У бывшей фельдшерицы – семья: сын, внучка, а у него – как говорится, ни кола, ни двора.

– Узнаешь?

Клавдия, в облегающем моложавую фигуру халатике, подошла к серванту, чистым носовым платком бережно провела по изображению вечного комбата. Будто стерла с его лица насмешливую гримасу. Поправила цветы, несколько долгих минут пытливо всматривалась в лицо мужа.

– Узнаю…

– Помнишь, вечером перед маршем мы фотографировались в палатке Романова? Фотограф увеличил Семку и меня – получились фотопортреты… Проголодался? Хочешь тарелку борща?

– Ограничимся чаем. Хочу поговорить с тобой откровенно, а еда размягчает.

О чем пойдет разговор, можно не расшифровывать. Продолжение беседы по дороге к дому. Тогда Прошка пообещал не возвращаться к опасной теме, но разве можно верить мужикам? Особенно, когда они зациклились на любовной теме.

Казалось бы, у Клавдии нет причин для особого волнения, свое мнение по поводу объяснения в любви она уже высказала, и все же немолодая женщина с досадой почувствовала, что у нее подрагивают руки, и румянец заливает обычно бледное лицо.

– Слушаю, – с легкой хрипотцой в обычно мелодичном голосе вымолвила она, наливая в чашки заварку. – Надеюсь, ничего неприятного не услышу?

– Нет, не услышишь… Все зависит от того, как воспримешь, – с горькой улыбкой поправился старшина.

Говорить сидя Прохор не мог, ему казалось, что сидячая поза зижимает горло, перехватывает дыхание. Он прошел к серванту, так же, как только что сделала Клава, постоял перед портретом командира батальона.

– Клава, мы с тобой немолоды и одиноки, давно знаем друг друга. Поэтому нет нужды размусоливать. Может быть, нам соединиться? Ты переедешь ко мне, московскую квартиру оставишь детям… Обещаю сделать тебя счастливейшей женщиной… Поверь, это не слова, все будет именно так, как говорю!

Передохнул и, набычившись, исподлобья посмотрел на покрасневшую женщину. Заранее знал ответ – откажет, но где то в глубине души таилась надежда. Ведь она, на самом деле, одинока, у сына и невестки – своя жизнь, свои проблемы, а их об"единяет не только детская дружба, но и страшные фронтовые годы. Это стоит немалого.

– Проша, я по дороге сюда уже ответила, – Клава тоже поднялась со стула, вплотную подошла к Сидякину. – Поздно нам переиначивть жизнь. К тому же, я считаю себя замужней.

– За кем? – Сидякин наклонился над столом. – Видов на фронте жил с тобой, как с любовницей, в Москве его ожидала законная жена!

– Врешь! – отшатнулась Клавдия.