В самом центре сквера старик с высоко поднятым шестом с прибитой табличкой, на которой – название части. Недоуменно оглядывается, будто удивляется отсутствию однополчан. Вдруг ушли из жизни или переехали на жительство за Полярный Круг, откуда по нынешним ценам на авиатранспорт не так просто выбраться.

– Вася! Васенька!

Старик оглянулся, радостная улыбка осветила его морщинистое лицо.

– Клавка! Все же пришла? Значит, жива и невредима! Сейчас должен подкатить Трофимов – вчера звонил, обещал приехать.

Бывший начштаба стрелкового батальона сейчас не походил на всегда подтянутого, сухопарого офицера. Гляди ка, усы отрастил, бородку! Скорей всего не ради мужской красоты – маскирует отвисшую старческую кожу под подбородком.

– Кто еще будет из наших?

– Разведчик Тихонов. С месяц тому назад вырезали ему язву желудка, но держатся, старина, не поддается… Может быть, заглянет пулеметчик Солятин

– ты ему тогда на поле ногу перевязывала… Помнишь?… Про других не знаю, не связывался… Ага, вот и Тихонов!

Бывший сержант разведчик более походит на важного профессора – полный, вальяжный, в позолоченных, а может быть и золотых, очках. Идет медленно, выглядывая олнополчан, постукивает фигурной палкой по асфальту.

Клавдия вспомнила, как недолюбливал его комбат, какими только обидными словами не шерстил. Уж не Тихонов ли пустил автоматную очередь в спину Видова? Впрочем, бездоказательные обвиения сродни комбатовским оскорблениям. Усилием воли бывшая фельдшерица заставила себя забыть о давней мечте отыскать убийцу Семенка, пусть на время, но забыть. Хотя бы на сегодняшний день – «со слезами на глазах».

Через полчаса рядом с бывшим начальником штаба стояли трое. Всезнающий Тихонов проинформировал: Трофимов не придет, давление подскочило. Ну, что ж, если судить по соседним группам, четверо однополчан – не так уж плохо. Неподалеку, держа наотлет табличку с надписью «Отдельный танковый полк», стоит в одиночестве старичок. Горестная полуулыбка, слезящиеся глаза, подрагивающие руки. Неужели в этом мире я остался единственным представителем многочисленной семьи танкистов, говорит его растеряный вид.

А из стрелкового батальона их целых четверо, снова с гордостью подумала Терещенко, поочередно обнимая и целуя бывших однополчан.

Наобнимавшись, они не торопились покидать сквер, хотя в одном из московских кафе уже заказан скромный столик. Вдруг еще кто нибудь появится?

– Почему то нет Коли Романова, обычно первым приходит…

– Лежит комроты три в ветеранском госпитале. Я трижды звонил жене, говорит, еще не выписался, – посапывая заложенным носом, сообщил разведчик.

– Что нибудь серьезное?

– А у нас несерьезных болячек не бывает, – рассмеялся Нечитайло. – Во первых, возраст, во вторых, аукается война.

Помолчали. Действительно, аукается! У одного «просыпается» залеченный осколок под сердцем, у второго – перебитые кости дают о себе знать. Сколько солдат похороненно после Победы, когда, казалось, жить да жить? Кто на очереди?

– А Проша Сидякин? С войны его не видела, – разорвала тягостное молчание военфельдшер. – Никто не встречал?

Разведчик пожал плечами – нет, не встречал, наверно, сложил голову слишком уж бойкий старшина, подставился под пулю или осколок. Пулеметчик подтвердил: среди ветеранов ходили упорные слухи, что Сидякин погиб при штурме Берлина. Один солдат свидетель в атаку шел вместе с ним, второй, якобы, сидел рядом на броне танка.

Снова помолчали. Будто еще раз похоронили.

– Все, хлопцы, двинули? – предложил Нечитайло. – Похоже, больше никого не будет. Винегреты прокиснут, водка потеряет градусы. На всякий пожарный я всех кого знаю оповестил: не успеют в сквер, пусть подруливают в кафе.