Будочник навис надо мной с обезумевшим от гнева лицом. Будто я съел последнюю шоколадку или наступил ему на башмак грязной подошвой. В общем, совершил нечто страшное и непоправимое.

– Лицеист ни дня прожить не может без подвигов, – не шептал, а грозно шипел Будочник, обдавая меня запахом крепких сигарет. – Влезает в неприятности, как похотливый мужик в домик вдовы.

– Можно подумать я специально, – сон наконец умчался прочь, как бешеный кьярд. Я сел на кровати и протер глаза.

– Вставай, лицеист, буду учить, – сказал Будочник уже спокойнее. – Учить уму-разуму. Станешь умненький-разумненький.

– Что, попытаетесь снова убить? – спросил я, ступая на холодный пол.

– Зачем? Ты с этим неплохо справляешься сам. Я хочу поговорить, лицеист. Болтать, языками чесать.

Он сел на свое законное место в кресло напротив кровати, положил ногу на ногу и закурил сигарету.

– Если вам не трудно, – подал я стакан с водой, который оставлял мне на ночь Илларион. – Слуга очень ругается по поводу ковра.

Будочник чуть заметно улыбнулся, выплеснул на пол воду из стакана и стал стряхивать в него пепел. Так мы сидели минут пять, за которые мой ночной гость выкурил три сигареты одну за другой, даже не пытаясь начать свое обучение.

– Так о чем говорить будем? – не выдержал наконец я.

– О даре, лицеист, – ответил Будочник. – Тебе не интересно, почему ты с легкостью можешь создавать высокоранговые заклинания, но после валишься с ног, как пьяный кавалерист после борделя?

– Очень интересно, – ответил я вполне серьезно.

– Каждый маг – лишь сосуд для дара. Ты – хороший сосуд. Крепкий, здорово сложен, сила может циркулировать внутри тебя вольготно. Думаю, ты без особого труда способен сотворить Невидимость или даже Бездну. Вот только потом, скорее всего, умрешь.

Он рассмеялся, будто очень удачно пошутил. Мне, признаться, было не так весело.

– Ты красивое яблоко. Блестишь на солнце. Тебя так и хочется надкусить. Золотое яблочко на голубой тарелочке. Но ты червивое яблоко. Невкусное. Такое ешь и сразу выплевываешь. Понимаешь?

Если честно, я ни фига не понимал. И ночное время суток на умственные способности влияло не самым положительным образом. Вот только мой недоумевающий вид развеселил Будочника еще больше.

– Мальчик без отца и матери. Внутри тебя чудовищная пустота, в которую, как в песок уходит сила, стоит открыть кран. Фьють… и ты пустой.

– И как заполнить эту пустоту? – поежился я.

– Два варианта, – в доказательство своих слов Будочник показал пару пальцев. – Но главное, не закрываться. Страдать. Ты такой, какой ты есть. Прими это, лицеист. Не пытайся доказывать всем, что ты такой же, как они. Ты другой. Израненный несчастный мальчишка, который тычется, как слепой кутенок в поисках любви, – произнеся последнее слово, Будочник внезапно вздрогнул. – Любовь, любовь, амур. Только она способна сделать тебя сильным магом.

Признаться, чем дальше заходил наш разговор, тем меньше он мне нравился. Раздражение все больше накапливалось. А Будочник и не думал замолкать.

– Тебе надо научиться любить мир в себе, лицеист, а не себя в мире. И еще кое-что, – усмехнулся он. – Надо решить, кому именно ты принадлежишь. Застенью или нашей умирающей Империи. Нельзя сидеть на двух стульях. Сомнения будут тебя истощать. Делать слабее. Нельзя топтаться на месте, нельзя, лицеист.

– А вы, что ли, цельный маг?! – взорвался наконец я. – Вы кого-то любите? Вы один и никому не нужны!

– Молодец, лицеист, молодец.