Глаза Терезы заблестели.

– Очень! Это так вдохновляет. Профессора, студенты, сама атмосфера… Конечно, мне нелегко, потому что, помимо учебы, приходится еще и работать, чтобы за все платить. Но я справлюсь. Даже если придется учиться по ночам, клянусь тебе, что получу диплом с отличием!

Аньезе кивнула.

– Я в этом даже не сомневаюсь, – сказала она с улыбкой.

Лицо Терезы смягчилось.

– Я слышала о «Нувель Марианн». Папа мне все рассказал. Не представляю, как тебе удалось прогнуть под себя этого типа… Как там его? Ах, да, Колелла. В любом случае ты меня удивила. В хорошем смысле. У тебя хватило смелости пойти против хозяина, да еще и получить повышение. Так и надо!

Аньезе смутилась. Впервые Тереза гордилась ею, тем, что она сделала… Поддавшись внезапному порыву, Аньезе схватила ее за руку.

– Мне нужно с кем-то поговорить, иначе я просто взорвусь! – выпалила она.

Тереза нахмурилась, но ничего не ответила. Тогда Аньезе рассказала ей все: о Джорджо и о том чувстве, что вспыхнуло между ними, о ночи на фабрике, которую она назвала самой прекрасной в жизни, о его предложении и о своих терзаниях при мысли о том, что ей придется сделать выбор.

– Я хочу быть с ним! Я это знаю, чувствую это прямо здесь, – воскликнула она, коснувшись груди. – Но вместе с тем я хочу остаться на мыловарне, хочу продолжать свою работу. А если я уйду и заберу формулу, «Марианн» просто исчезнет.

Аньезе тяжело вздохнула.

– В следующем месяце он вернется, и я должна буду что-то ответить. Что же мне делать? – спросила она, умоляюще глядя на подругу.

Тереза медленно покачала головой и сжала руку Аньезе.

– Почему? Почему всегда именно нас, женщин, ставят перед выбором? И нам приходится отказываться от части себя. От мужчин такого никто не требует. Тебе не кажется, что это несправедливо?

Аньезе не знала, что ответить. Она никогда не задумывалась об этом в таком ключе. «Теперь я чувствую себя еще более растерянно, чем прежде», – подумала она.

* * *

Несколько часов спустя, помогая Сальваторе расставлять на столе праздничный сервиз, который доставали из буфета лишь по особым случаям, Аньезе вновь вспомнила слова подруги. Она мимоходом бросила взгляд на мать: та была в кухонном фартуке, но с золотыми серьгами, которые надевала только в праздники.

«Мама тоже отказалась от себя? Неужели все и правда так, как говорит Тереза?» – задумалась она.

Уперев руки в бока, Сальватора окинула взглядом сервированный узорчатыми фарфоровыми тарелками и хрустальными бокалами стол с серебряными приборами на вышитых салфетках.

– Идеально! – сказала она. – Джузеппе, посмотри, какая красота! – крикнула она в сторону гостиной, где муж смотрел телевизор.

Аньезе улыбнулась матери и бросила быстрый взгляд на место, которое после долгого времени вновь было сервировано для Лоренцо. Сердце сжалось от волнения. Она всей душой надеялась, что он придет, что примет этот жест примирения от родителей.

Затем Аньезе направилась в гостиную, аккуратно положила под елку плакат, завернутый в красную бумагу и перевязанный бантом, и на мгновение замерла. Подойдя к окну, она отодвинула штору и выглянула на улицу. Спустя несколько минут фары автомобиля дяди Доменико осветили дорогу.

– Они приехали! – радостно воскликнула она.

Аньезе с замиранием сердца бросилась к двери, Сальватора и Джузеппе последовали за ней. Когда фары погасли, вновь погрузив двор в полумрак, двери автомобиля открылись, и из него вышли дядя Доменико и тетя Луиза.

«Он не приехал», – подумала Аньезе, мрачнея. Родители, стоявшие у нее за спиной, не сказали ни слова.

Дядя и тетя, улыбаясь, вошли в дом с охапками подарков.