Аньезе выронила ручку и уставилась на сине-зеленую стену лаборатории. С одной стороны, мысль о том, что совсем скоро она снова увидит его голубые глаза, обнимет и поцелует его, приводила ее в приятное волнение. С другой, ее охватывало беспокойство.

Аньезе заерзала на стуле, как будто пытаясь избавиться от чувства, что ее загнали в угол. Совсем скоро ей предстояло дать ответ.

«Но какой?» – в очередной раз задумалась она.

Она хотела выйти за него замуж и уехать с ним, но в то же время хотела остаться здесь, на мыловарне. И эти желания были одинаково сильны.

«Это тупик. Мне из него не выбраться», – подумала она в отчаянии и, тяжело вздохнув, уронила голову на руки.

* * *

Дядя Доменико стоял в гостиной дома Гуарини с поднятым бокалом в руке.

– За Дориану и Лоренцо! – воскликнул он.

– За Дориану и Лоренцо! – хором повторили все присутствующие.

Лоренцо и Дориана обнялись.

Затем Дориана подошла к отцу и обняла его за шею.

– Ты счастлива, моя девочка? – спросил он, целуя дочь в висок.

– Как никогда, – ответила она.

Услышав эти слова, Лоренцо улыбнулся и сел на бархатный диван рядом со своей будущей тещей, которая маленькими глотками потягивала шампанское из бокала.

Накануне Рождества он сделал предложение руки и сердца по всем правилам, предписанным высоким положением Дорианы. Она сама проинструктировала его, какой надеть костюм, как предстать перед отцом и даже какие именно слова следует произнести, чтобы попросить руки его единственной дочери. Лоренцо находил весь этот спектакль помпезным и устаревшим, даже нелепым, но держал свое мнение при себе.

Разговор между двумя мужчинами проходил строго наедине за закрытой дверью кабинета Гуарини. Как и предполагал Лоренцо (о чем заранее предупредила его Дориана), будущий тесть устроил ему настоящий допрос:

«Ты сможешь заботиться о ней?

Готов поставить ее превыше всего, даже превыше самого себя?

Ты понимаешь, что никогда и ни при каких обстоятельствах не должен ее огорчить? Иначе будешь иметь дело со мной».

На все вопросы Лоренцо отвечал: «Да, синьор».

Но когда Эудженио спросил, что он собирается делать дальше и продолжит ли работать в галерее или, может быть, планирует открыть собственную, еще более престижную, Лоренцо, прикусив губу, ответил:

– Возможно, почему бы и нет. Но я всегда считал, что в жизни нельзя довольствоваться малым. Искусство приносит определенный доход, особенно в таком городе, как Лечче, но все же это не мегаполис… – Он перевел дыхание. – Мы живем в эпоху больших перемен, будущее – за промышленностью. – Он помолчал. – Я мог бы возродить мыловаренную фабрику моего деда, превратить ее в современное предприятие, конкурентоспособное на национальном уровне.

– М-м-м… Жаль, жаль. С твоим-то образованием… – заметил Эудженио.

Лоренцо уже открыл рот, чтобы ответить, но Гуарини продолжил:

– В сущности, я тебя понимаю. Мир меняется, увы, а ты молодой и хочешь идти в ногу со временем. Это правильно. Люди вроде меня свое отжили. Мы больше не нужны.

– Не говорите так. Такие умные и образованные люди, как вы, всегда будут нужны. В любое время, – ответил Лоренцо.

Эудженио несколько секунд пристально смотрел на него, прищурив глаза, а затем позволил себе улыбнуться.