– Зачем тебе рвать сердце, малышка…

– Я хочу найти людей, я хочу, чтобы все были живы…

Тогда человек за штурвалом одобрительно улыбался в зеркало заднего вида, а папа улыбался человеку в ответ. Все умилялись ей, пока она не выросла и не стала прогуливать школу, научные конференции и семинары, а после и лекции в институте. На ней уже поставили крест: дочь учёного – просто бездарность, ненормальная, с сумасшедшей мечтой. Папа никогда её не ругал, любой его крик был рождён болью от волнения за её жизнь. Чтобы отец больше не волновался, она взяла с собой Даниэля, но и это не особо ей помогло, теперь папа отчитывал их двоих. А Дэнни всякий раз кивал, приговаривая: «Да, мистер Линч, конечно, мистер Линч». Он так внимательно слушал отцовские нравоучения, что ей даже казалось – дай ему в этот момент блокнот, он бы их записал. Дэнни не хватало заботы его отца, и она это знала. Мистер Одли жил лишь одной мыслью, и та была сродни помешательству. А когда мозг занят только одной идеей, никто и ничто больше не занимает его – ни люди, ни даже чувства к ним.

Мимо Эбигейл пролетали леса, тёмные деревья тянули свои корявые пальцы к небу, рисуя вдали кучерявый рисунок – всё как обычно, как на каждой из трасс.

Эбигейл знала, где этот город, она знала все пути наизусть, она проходила эти маршруты во сне, вот только во снах там жили люди, в каждом из городов, а когда она открывала глаза, то глотала судорожно воздух, дабы опять не заплакать.

Быть может, в Мэйленд вела и другая дорога, но Эбигейл знала лишь ту, что шла в объезд.

Последняя радиостанция зашипела на последнем издыхании и через минуту пропала совсем.

Тишина – ледяная, гнетущая, заходящая дрожью под кожу… И рядом с ней никого. Эбигейл кинула взгляд на пустое сиденье и ощутила такую тоску, которую никогда раньше не ощущала, если только в те моменты, когда вспоминала маму. Память о ней была такой тонкой, будто прозрачной. Она плохо помнила всё, что было до катастрофы. Врачи списали это на стресс. Порой ей даже казалось, что она потеряла тогда не мать, а отца.

«Ты просто хотела, чтобы умер он, а не мама, – сказала ей как-то подруга, – это твоё подсознание».

Нет, она того не хотела. Дело было в другом. Вот только в чём?

Темнота, повсеместная и безликая, поглотившая всё вокруг, уже слегка отступала, проявляя, будто на фотоплёнке, белые призраки древесных стволов.

Сколько она так едет, около часа?

Через пару часов рассвет.

Эбигейл уже пыталась бороться со сном, когда вдали что-то блеснуло. Она прищурилась, но не могла разглядеть. Какая-то звезда или луч. Педаль газа вдавилась в пол – Эбигейл шла за звездой, мчалась за ней, крепко сжимая руль.

Звезда вскоре погасла так же быстро, как появилась.

Что это было? Она сбавила скорость. Рябящая темнота превращалась в чуть просветлевшую серость. Вдали, на горизонте красным заревом поднимался рассвет. Она всё на той же дороге, и перед ней – ничего. Ничего, кроме деревьев и знака «Въезд запрещён».

Вот только… Она уже видела этот знак. Точно! Она уже его проезжала! Эбигейл остановила машину и достала бумажную карту. Дорога на ней была совершенно другой. Неужели она ездит по кругу? Она водила пальцем по карте, смотрела в окно и опять на неё. Мэйленд должен был находиться там, за тем кукурузным полем. Она помнила это поле ещё с детства, когда над ним пролетала, тогда она ещё удивилась, что город окружали такие поля, но проходила ли там дорога…

– Ну что ж, – вздохнула она, отложив старую карту, – если для тебя нет дороги, проложи её сам.

Эбигейл въехала в высокие травы и помчала прямиком на восход.

Часть III

Глава 14

– Пожалуйста, примите таблетку, – медсестра подносит стакан.