— Я много у кого такие видел в Казани. У самого с десяток разных. Вероятно, его не минула сия мода и он себе завел такой же.

— И все?

— Да. Леонтий Васильевич, простите меня великодушно, но я ни за что не поверю, что человек такого ранга прибыл в Казань ради расследования обстоятельств смерти одного вороватого стряпчего. К тому же мне говорили, что преставился он прилюдно и смерть была вполне естественна.

— Он был чрезвычайно напуган.

— Совесть заела. — пожал плечами граф.

— А вы остряк, — усмехнулся Дубельт и достав листок, поинтересовался: — Вам знаком этот рисунок?

— Да. Его сделал я. Анна Евграфовне требовалось что-то особенное для Марии Николаевна, вот и попробовал изобразить. Понятие не имею, как это дальше использовали. Я вручил этот листок покойному Виссариону Прокофьевичу и на этом все.

— И вы так спокойно об этом говорите? — удивленно выгнул он бровь.

— Леонтий Васильевич, а зачем лгать? Тем более в вопросах, которые легко проверяются. Это же смешно.

— Действительно, — усмехнулся он. — Николай Павлович был… потрясен вашим талантом. И даже помышлял отправить вас раскрашивать заборы на какую-нибудь дальнюю каторгу.

— Понимаю и не осуждаю. — серьезно произнес Лев Николаевич. — Я и сам много раз пожалел, что связался с бабами. Хотел им сделать как лучше, но… — он махнул рукой. — Ладно, все это пустое. Признаю свою вину, меру, степень, глубину и прошу меня направить на ближайшую войну, но желательно в июле, и желательно в Крыму. — выдал он с совершенно невозмутимым видом фрагмент из Сказа про Федота стрельца.

Дубельт пару раз моргнул удивленно, а потом расхохотался.

— Складно! Только не говорите мне, что вы еще и стихи пишите.

— Надеюсь, что нет.

— Надеетесь? — расплылся он в широкой улыбке.

— Так поэты же все пропойцы и гуляки. А у меня на эти шалости капиталов попросту нет.

— Когда и кого это останавливало? — хохотнул Шипов.

— Я серьезно, Леонтий Васильевич. Готов понести наказание. Только избавьте меня от этих несносных особ. Мне порой кажется, что старинные обычаи Домостроя были не просто так придуманы. А тут… я скоро или с ума сойду с ними, или по миру пойду. Столько уже всего им сделал, а в ответ только ворчание и раздражение… им все мало и мало. А взамен я не получил ни одной копейки.

Дубельт посмотрел на губернатора, но тот лишь развел руками, а потом спросил:

— Лев Николаевич, вам же вернули украденное. Там точно несколько тысяч. А вы в карты не играете и долгов не имеете. Да и по актрисам да певичкам не гуляете. На что вам деньги?

— Действительно, Лев Николаевич. Для чего? — поддержал его Дубельт.

— У меня планы-ураганы, как и свойственно молодым натурам. Алексей Крупеников выделил денег на плотину и агрегаты заводика селитряного на Киндерка. Архиепископ Владимир нашел средства на паровые машины еще одного селитряного заводика. Но на этом я останавливаться не хочу. В мыслях и иные производства ладить да ставить.

— Тут? В этой глуши? — удивился управляющий третьего отделения.

— Да, Леонтий Васильевич.

— Здесь сложно найти рабочих и инженеров. Трудно что-то привезти и вывезти. Ради чего? Почему именно тут?

— Отечественная война показала, что враг может и до Москвы дойти. Ежели сильный. Поэтому я не считаю разумным жизненно важные для страны производства ставить в полосе вероятного поражения. По моим мыслям все земли западнее Днепра и Двины — суть предполье. Там нельзя держать ничего кроме сельского хозяйства и мелкого ремесленничества. Далее, до Москвы — полоса угрозы, где можно только второстепенные заводы с фабриками иметь, которые не жалко и потерять.