[2] ¼ пудовый «Единорог» являлся длинной гаубицей калибра 122 мм (48 линий), стрелявшая снарядами весом в 10 фунтов (четверть пуда). На 1842 год существовали несколько моделей этого типа орудий: и 1805 года, и 1838 года и иные. Отливались как из бронзы, так и из чугуна. В боекомплект к ним шли в основном картечь (шрапнельная, дальняя и ближняя) и гранаты (4,5 кг с зарядом в 205 г черного пороха).

Часть 2

Глава 3

1842, ноябрь, 3. Санкт-Петербург

Николай Павлович стоял у окна Зимнего дворца и наслаждался щебетом птиц, глядя на Неву.

Птицы, разумеется, находились внутри помещения. Вон в клетке сидели.

Да и Неву отсюда было не так уж и хорошо видно. Окна-то выходили на Адмиралтейство, а не сразу к реке. Из-за чего эту серую и мрачную махину удавалось охватить взглядом лишь частично[1].

Раздался стук в дверь.

Тихий.

Осторожный.

Можно даже сказать деликатный.

— Войдите.

— Прибыли Лев Алексеевич и Егор Францевич. Ожидают в приемной.

— Зови. Обоих.

Вошли.

Доложились.

Николай, наконец, повернулся к ним и присев на подоконник произнес:

— В Казани был пожар. Слышали?

— Разумеется, — ответил Перовский.

Министр финансов молча кивнул. Он после апоплексического удара чувствовал себя плохо и особого тонуса не имел. Оттого стал вялый. Но Николай за него держался, доверяя его опыту. Даже несмотря на то, что Егор Францевич почти постоянно просился в отставку.

— Сергей Павлович прислал свои предложения. Они сводятся к выделению ему денег на расширение улиц и переход к безусловному кирпичному строительству. Потому как деревянное слишком уязвимо к пожарам.

— Не слишком ли жирно для Казани? — задумчиво спросил Лев Алексеевич.

— Сергей Павлович считает, что начало массовой кирпичной застройки в Казани вызовет создания новых кирпичных заводов и не только. Через что снижение цен на строительные материалы и развитие экономики всего Поволжья и Покамья.

— Мне бы его оптимизм, — вяло улыбнулся Егор Францевич. — Дельцы просто поднимут цены на кирпичи, как только на них возникнет спрос.

— Это Сергей Павлович тоже упомянул, предложив таких вешать.

— Что простите? — закашлялся министр финансов.

— Вешать. — улыбнулся император. — Соглашусь, предложение радикальное, но здравое зерно в нем имеется. Он пишет, что, если сразу о том объявить, что тех, кто решит завышать цены или снижать качество станут вешать как разбойников, это просто будет не нужно делать. Люди испугаются загодя. Максимум одного-двух вздернуть, если усомнятся.

— Согласен, — улыбнулся министр внутренних дел, — есть в этом предложении здравое зерно. Но я, признаться, не ожидал от Сергея Павловича таких слов. Он же даже в Польше вел себя в высшей степени культурно. А тут такое…

Егор Францевич согласно кивнул.

— Что на Шипова нашло?

— Или кто… — скривился Николай Павлович. — Вы что-нибудь слышали о юном графе Льве Николаевиче Толстом?

— Нет, — честно ответил Перовский.

— А это не из-за него в нашей Академии наук переполох? — нахмурив лоб, спросил Канкрин. — Признаться, не помню уже точно, но, кажется какой-то Толстой фигурировал как соавтор статей Лобачевского. Говорят, что Михаил Васильевич Остроградский чуть не преставился. Бегал в бешенстве красный как вареный рак.

— Да? — удивился Перовский. — А я даже не слышал.

— Это едва ли кому-то было интересно вне узкого круга ценителей математики и близких к ней наук. Так что не корите себя.

— И как вам эти статьи? — поинтересовался император.