— Это люди хотели захватить власть, прикрываясь красивыми лозунгами. Их лидеры видели себя во главе страны, планируя убить Николая Павловича, и, вероятно, всю его семью. По уму всех участников, которые решились выйти, надобно было повесить. А всех, кто их поддерживал… хм… там есть варианты в зависимости от степени участия. В общем — не ценит наш либерал безграничного человеколюбия Николая Павловича. Он настоящий душка. Если бы на его месте оказался Петр Алексеевич или его родитель незабвенный, то всем этим деятелям самое малое головы поснимали. А в той же просвещенной Англии по старым-добрым традициям так и вообще — потрошили. Казнь у них такая предусмотрена за такое. По закону.

Стряпчий потрясенно глядел на юношу.

— Что вы так на меня смотрите? Борьба за власть опасна. Там порой убивают. Так что будьте уверены: Николай Павлович натурально пушистый котенок по сравнению с тем, как бы растерзал этих деятелей по-настоящему решительный правитель. Не жесткий, нет. Просто решительный. Ибо первое право любой власти — это право на самозащиту. И если власть не реализует его, то она прекращает свое существование.

Виссарион Прокофьевич смотрел на сидящего перед ним юношу и впервые видел настоящее лицо собеседника. Не ту вежливую или даже шутливую маску, а истинный его облик. Глаза. Его выдали глаза… и взгляд. Так не мог смотреть юноша. Стряпчий встречал такое только у опытных военных, что годами не вылезали с Кавказа, живя войной и имея на своем счету не десятки, а уже сотни лично убитых противников.

А тут — юнец.

Как?

Этого ведь быть не может… просто потому, что не может. А значит, ему все это просто мерещится…

Лев Николаевич же, словно почувствовав, продолжил развивать тему:

— Я порой слышу все эти стишки и разоблачающие статьи про ай-ай-ай. И меня это веселит, Виссарион Прокофьевич. Это так наивно. Все это ничто против одного точного выстрела в голову[1]. — произнес граф и, подавшись вперед, спросил: — Что нужно всем этим идиотам? Убить императора? Так это вопрос правильной суммы, занесенной в правильную кассу. Павел Петрович не даст соврать, а до него иные. Вот только полные глупцы те люди, которые думают, что это способно изменить хоть что-нибудь. В лучшую сторону, во всяком случае. Посмотрите на Францию. Сто лет назад — она была безоговорочным гегемоном Европы с самой сильной экономикой, армией, флотом и культурой. А сейчас? Бледная тень самой себя.

Лев сделал паузу, глядя в упор на собеседника взглядом голодного волка. А потом, едко и зло усмехнувшись, подвел итог:

— Все эти перевороты приводят лишь к тому, что бедные становятся беднее, а богатые — богаче, и при них остаются сильные, которые держать им власть. Вы спросите, что же меняется? Так я отвечу. Имена богатых и, отчасти, сильных. Это все не более чем борьба за власть и влияние. И в 1825 году идеально все разыграли. Проиграли бы эти балбесы? Заварилась бы общественное осуждение их наказания. Что мы и видим. Ведь какие лозунги! Какой душевный порыв! Выиграли бы? Погрузили бы страну в Смуту. Я бы стоя поаплодировал тому мерзавцу, что все это придумал и провернул. Возле его виселицы. Сразу бы как его вздернули.

— Я боюсь, что… я… мне нужно подумать. — хрипло ответил стряпчий.

— Разумеется. Думать, в принципе, полезно. И желательно умом, а не сердцем или иными для того непригодными частями тела. Кстати, — сменил он тему, — прощу вас передать Анне Евграфовне еще и вот это. — произнес молодой граф и поставил на стол небольшой кофр.

— Что там? — растерянно спросил стряпчий.

— То, что еще сильнее поднимет ее влияние в Санкт-Петербурге.

— Я поверенный в ваших делах, и вы мне не говорите? — удивился стряпчий.

— Там тонкие одноразовые кондомы.