Хор из Апире должен был заключать церемонию. Когда он запел, воцарилась тишина, и я различил хрустальный голос своей подружки – он перекрывал все другие. Молитва ли ее вдохновила или страсть, не знаю, только она неистово выводила прихотливые и сложнейшие вариации. Голос чудесно звучал в тишине храма и завораживал…

XXIX

После церемонии всех пригласили к праздничному столу, накрытому на свежем воздухе под кокосовыми пальмами.

Столы сервировали на пятьсот – шестьсот персон. На скатертях разложили кружевные листья и цветы амаранта. Кроме этого было множество композиций, составленных китайцами из бамбуковых побегов и разных редких растений. На столе в изобилии стояли блюда европейской и таитянской кухни: фруктовый джем, поросята, целиком запеченные в листьях, козлята, квашенные в молоке… Слуги с трудом таскали вокруг стола тяжелые сосуды в виде пирог, из которых гости черпали разнообразные соусы. Вожди и предводительницы племен на все голоса славословили королеву. Кому не хватило места за столом, ели стоя, на плечах у сидящих: неописуемый гвалт и кавардак!

Я сидел за столом с принцессами и подчеркнуто не обращал внимания на Рараху, находившуюся далеко от меня среди своих земляков из Апире.

XXX

Когда на Афареаиту опустилась ночь, Помаре отправилась в дом вождя, где ей приготовили постель. «Беловолосый адмирал» вернулся на фрегат. Тут-то и началась безумная упа-упа.

Все устремления к божественному, все христианские чувства испарились вместе с солнечным светом. Дикарский остров накрыла нежащая теплая мгла и, как в те давние времена, когда первые мореплаватели назвали Таити новой Цитерой, все преисполнилось соблазном, пылким вожделением, любовными страстями…

Я последовал за «беловолосым адмиралом» на корабль, оставив Рараху в безумствующей толпе.

XXXI

Оставшись один, я грустно вышел на палубу «Рендира». Тихо и безлюдно было на фрегате, столь оживленном утром… На фоне ночного неба вырисовывались мачты и реи. Звезды спрятались за облаками, воздух тяжел, океан недвижим…

В черной воде отражались горные пики Моореа; на берегу светились огни праздника; смутно доносились хриплые звуки соблазнительных песен, дробь тамтамов…

Я почувствовал укор совести: зачем я оставил малышку одну среди этой вакханалии? С тоскою взирал я на прибрежные огни; звуки, долетавшие оттуда, щемили мне душу.

На борту «Рендира» пробили склянки, а сон все не приходил. Я так любил свою бедняжку! Так беспокоился за нее! Таитяне называли ее маленькой женой Лоти – и она вправду была мне женой. Я любил ее всем сердцем, всей душой… И все же между нами пролегала непреодолимая бездна. Рараху всего лишь маленькая дикарка! И хотя мы стали плотью единой, не пропадало коренное различие наших рас, представлений о мире, разница в воспитании и развитии… Она частенько не понимала меня, да и я ее тоже. Она не могла знать о моем детстве, о моей родине, о родовом моем гнезде… Я не забуду, как однажды она произнесла: «Боюсь, что нас создал не один и тот же Бог». Вероятно, дикарка была недалека от истины. Так несовместимы природы, породившие нас, что союз наших душ наверняка обречен…

Бедняжка Рараху, детка, скоро время разлучит нас навсегда. Ты так и останешься дикой таитянской девочкой, так и умрешь на своем острове, одинокая и покинутая, и Лоти, может быть, никогда не узнает об этом…

На горизонте, где водная масса океана соприкасалась с бледнеющим небом, стала проявляться чуть приметная полоска – остров Таити.