Я мучился: вот в этот полный соблазнов утренний час Рараху там одна, разгоряченная пляской… Одна ли?.. Мысль эта жгла, как раскаленное железо.

XXXII

Днем королева и принцессы вернулись на корабль, уходивший назад в Папеэте. Им отдали подобающие почести, они удалились в каюты, а я остался на палубе и не отводил глаз от великого множества челнов, шлюпок, пирог, доставлявших на борт «Рендира» королевскую свиту. На этот раз пассажиров оказалось намного больше, ибо многие женщины с Моореа решили продолжить веселье на Таити.

Вот наконец и Рараху! Она возвращается! Малышка сменила белое платье на розовое, в волосы заколола светлые цветы. На бледном лбу четче проступила татуировка, а под глазами обозначились темные круги.

Конечно, до утра она плясала упа-упу. Но теперь она здесь, она возвращается! Ничего другого я больше не желал.

XXXIII

Мы пересекали пролив в чудную тихую погоду.

Солнце только что село. Смеркалось. Фрегат бесшумно скользил по тяжелой маслянистой воде, оставляя за кормой ленивые вялые волны, замиравшие вдалеке на зеркальной поверхности океана. На удивительно прозрачном небе висели большие темные тучи, резко контрастируя с желтоватым закатом.

На корме «Рендира» находилось несколько женщин – они очень красиво смотрелись на фоне океана и полинезийского пейзажа. Приглядевшись, я изумился: там Рараху по-приятельски болтала с Ариитеей; вокруг стояли Фаимана, Марамо и другие фрейлины.

Оказывается, Рараху сочинила новую песню, и девушки собирались спеть ее. И вот они начали на три голоса: Рараху, Ариитеа и Марамо.

Звонкий голос моей малышки выделялся среди остальных. Она четко выпевала слова своей песни – я не забыл ни одного:

Вот приблизительный перевод:

Навсегда врезалось в мою память одно из пронзительнейших впечатлений от Полинезии: три девичьих голоса ноют эту песню с причудливым ритмом над просторами Великого океана…

XXXIV

Глубокой ночью свита сошла на берег в Папеэте; множество народа встречало ее.

Через мгновенье мы с Рараху очутились на тропинке, ведущей к нашему дому. Одно и то же чувство привело нас на эту дорожку.

Молча я открыл дверь. И, только зайдя в дом, мы наконец посмотрели друг на друга…

Без упреков и слез Рараху вдруг усмехнулась и отвернулась от меня. Боже, сколько горечи, презрения, отчаяния было в этой усмешке!

Казалось, она говорила:

– Конечно, я для тебя низшее существо, забава, поиграл и бросил! У вас, у белых, всегда так. Так что нет смысла обижаться! Какая разница – ты или кто другой! Была твоя, здесь был наш дом… Ты и теперь меня хочешь… Бери…

Наивная девочка набралась житейской мудрости; маленькая дикарка стала сильнее своего хозяина и победила его.

Глядел я на нее с удивлением и печалью, не в силах вымолвить ни слова, – так мне было жалко малышку… Кончилось тем, что я сам умолял ее о прощении, чуть не плача и осыпая поцелуями…

Она еще любила меня, как можно любить недоступное и непонятное сверхъестественное существо…

После этой размолвки наступили новые мирные сладостные дни любви. Забылись обида и слезы; снова тягуче потекло медленное время.

XXXV

Тиауи с двумя родственниками из Папеурири приехала погостить в Папеэте и остановилась у нас.

Как-то она с серьезным видом отвела меня в сторону явно для важного разговора. Мы пошли в сад и уселись под олеандрами.

Тиауи на редкость скромна и серьезна, что совсем нехарактерно для таитянки. Она жила в далекой деревне, во всем следовала наставлениям миссионера-туземца, у нее была пламенная вера неофитки.