Положив мальчика обратно, она стала разглядывать других спящих, но не нашла среди них своего сына. Повесив дымный светильник на длинную палку, она заглядывала во все углы, но высвечивались лишь меднокожие лица костлявых неподвижных стариков и старух, завернутых в синие полосатые парео, как мумии в саваны.

В бархатистых глазах Таимахи мелькнуло беспокойство.

– Хуахара, – обратилась она к одной мумии, – где же сын мой Атарио?

Старуха приподнялась, опершись на костлявый локоть, и мутным спросонок взором поглядела на женщину:

– Атарио больше не живет здесь, Таимаха. Его взяла к себе моя сестра Тиатиара-Паучиха. Ее дом в пятистах шагах отсюда, на краю леса.

XLII

Мы снова вышли в лес.

У дома Тиатиары-Паучихи все в точности повторилось: так же пришлось будить жильцов, как будто вызывать привидения…

Мальчика подняли с постели и подвели ко мне. Бедняжка валился с ног; он был совсем голенький. Я повернул его личиком к лампе, которую держала старая Паучиха, сестра Хуахары. От света малыш зажмурился.

– Да, это Атарио, – подтвердила Таимаха, оставшаяся стоять поодаль в дверях.

– Сын моего брата? – спросил я, и голос мой должен был пронять ее до глубины души.

– Да, – ответила она, сознавая всю важность своих слов, – это сын твоего брата Руери!

Старая Тиатиара-Паучиха принесла мальчику розовую рубашечку, но он заснул прямо у меня на руках. Я нежно поцеловал ребенка, положил на постель и подал знак Таимахе, что пора уходить.

Мы пошли назад в Папеэте.

Все это казалось сном.

Я едва успел взглянуть на мальчика, но его облик резко запечатлелся в моей памяти. И теперь, стоит закрыть глаза, как передо мною встает мельком виденное лицо.

Меня охватило смятение; в голове помутилось… Я потерял представление о времени и испугался, что вот-вот начнет светать, а я не успею заглянуть в свой милый домик проститься с дорогой своей малышкой, иначе опоздаю к отплытию «Рендира». Беспокойство не на шутку овладело мною – может статься, что я больше никогда не увижу Рараху…

XLIII

Таимаха поинтересовалась, приду ли я завтра.

– Нет, – ответил я, – рано утром я уезжаю в землю Калифорнийскую.

Она немного помолчала и робко спросила:

– Руери говорил тебе о Таимахе?

Таимаха оживилась. Понемногу сердце ее будто пробуждалось от глубокого сна. Пропали безразличие и нежелание говорить; она взволнованно расспрашивала о человеке, которого знала под именем Руери. Теперь она явилась передо мной именно такой, какой я мечтал ее видеть: хранящей с большой любовью и глубокой скорбью память о моем брате…

Она помнила до мельчайших подробностей рассказы Руери о нашей семье и нашей родине. Знала даже мое детское прозвище, которое дали мне в родительском доме; с улыбкой назвала его и рассказала давно забытый случай из моего младенчества. Не в силах описать, какое впечатление произвели на меня это имя и этот рассказ, повторенные ею по-полинезийски…

Было два часа пополуночи. Небо очистилось. Наступила роскошная тропическая ночь. В тишине этой волшебной ночи, при свете луны таитянская природа была полна пленительной тайны и очарования…

Я проводил Таимаху до дверей дома, где она остановилась в Папеэте. Постоянно она жила со своей матерью в Хапото в деревне Техароа на острове Моореа.

Прощаясь, я назвал ей предполагаемый срок своего возвращения и попросил к этому времени приехать в Папеэте вместе с обоими сыновьями. Таимаха клятвенно обещала, но говорила о детях как-то странно, то сбивчиво, то шутливо. Сердце ее снова замкнулось. Я простился с нею такой, с какой и встретился, – непонятной и дикой…

XLIV

Только около трех часов ночи я увидел Рараху.