XLIV

Только около трех часов ночи я увидел Рараху. Она дожидалась меня на темном сонном бульваре. В воздухе уже чувствовалась влажная утренняя прохлада. Рараху бросилась мне на шею.

Я рассказал, что произошло этой диковинной ночью, и просил никому не доверять мою тайну, чтобы не дать повода для злых языков в Папеэте.

Заканчивалась наша последняя ночь… Огромные расстояния разделят нас – и неизвестно, вернусь ли я. И потому на всем лежал свет несказанной грусти… В час разлуки Рараху была нежна и обворожительна – подлинно маленькая супруга Лоти; и трогательны были ее слезы – слезы любви. Все, что чистая неутоленная страсть и безграничная нежность могли подсказать сердцу влюбленной пятнадцатилетней девочки, шептала она мне по-таитянски, на дикарский манер, с удивительными оборотами речи…

XLV

Я немножко вздремнул; меня разбудили первые солнечные лучи.

В терзающей тоске пробуждения мои мысли путались. Одна среди них была особенно непереносимой: я покидаю дивный остров, оставляю навсегда свой дом под высокими пальмами и смиренную свою дикарочку, а кроме того – Таимаху с ее сыновьями, детьми моего покойного брата. Ночью я едва разглядел своих новых знакомцев, но их наличие привязывало меня к этой стране крепкими узами.

Печальный молочный свет струился через распахнутые окна. Несколько мгновений я любовался спящей Рараху, потом поцелуями разбудил ее.

Обливаясь слезами, малышка стала собираться. Она надела свою самую лучшую тапу, увядший венок и вчерашний тиаре. И поклялась мне, что, пока я не вернусь, другого тиаре у нее не будет.

Я открыл дверь, бросил прощальный взгляд на заросли деревьев и кустарников, сорвал ветку мимозы и букет розовых барвинков. За нами следовал кот, как в незабвенные времена у ручья Фатауа, и противно мяукал…

Когда солнце выглянуло из-за горизонта, мы с моей милой дикаркой-женой, взявшись за руки, вышли на берег. Там было уже многолюдно и непривычно тихо. Все фрейлины, все красотки Папеэте, у которых «Рендир» увозил друзей и возлюбленных, сидели на песке. Кто плакал, кто не шевелясь неотрывно смотрел на отъезжающих.

Рараху уселась среди них, не обронив ни слезинки. Я отправился на корабль последней шлюпкой…

В восемь утра прозвучал сигнал, и «Рендир» поднял якоря.

Тут я увидел Таимаху. Она тоже вышла проводить меня, точно так же, как несколько лет назад выходила провожать Руери; тогда ей было семнадцать лет; он уехал и не вернулся…

Она заметила Рараху и опустилась на песок рядом с нею.

Опять стояло превосходное таитянское утро, безмятежное и теплое – ни ветерка. Но в вышине над горными вершинами сгущались тяжелые тучи. Мрачным куполом висели они над островом, а под ним утреннее солнце золотило песок, яркие пальмы и девушек в белых одеяниях.

Я покидаю эту райскую землю, и от этого пейзаж кажется мне преисполненным особой грустной красоты; еще немного, и для меня она исчезнет…

XLVI

Толпа провожающих уже превратилась в смутное пятно, но долго еще был виден дом Руери среди зеленых зарослей, и долго не отрываясь я смотрел на него.

Облака, клубящиеся над горами, быстро опускались на Таити, как тяжелый театральный занавес, и вскоре целиком скрыли весь остров. В последний раз мелькнул в просвете острый пик утеса Фатауа – затем все пропало за густыми тучами; подул сильный ветер, зеленое море заволновалось и грозно вспенилось, стеклянная стена тропического ливня отгородила меня от прошлого.

Я спустился в темную каюту, бросился на койку и накрылся синим парео, изодранным древесными колючками – стареньким, еще детским парео Рараху.