– Королева просила вас, Лоти, сыграть самый блестящий вальс, какой вы только знаете, и как можно скорее; играйте после вальса без перерыва все другие, развейте тоску, оживите бал, а то он угасает.

Мне и самому хотелось забыться… Лихорадочно я играл все, что только приходило в голову. На какой-то часок удалось разжечь веселье, да и оно казалось искусственным. Дальше я уже не выдержал.

XXXIV

В три часа ночи зала опустела, госта разбрелись кто куда. Я же все еще сидел за роялем и извлекал из него Бог знает какие безумные мелодии под аккомпанемент рокотавшей за окном упа-упы.

Со мною осталась только старая королева; она сидела задумавшись в золоченом кресле, как уродливый истукан, разукрашенный с дикарской роскошью.

Зала представляла собою грустное зрелище: беспорядок в большом опустевшем помещении с огарками догорающих свечей в канделябрах, залитых восковыми слезами…

Грузная королева с трудом поднялась, путаясь в складках бархатного малинового платья. В дверях она увидела робко ожидающую Рараху, все поняла и жестом пригласила войта.

Потупив глаза, девушка приблизилась к Помаре. В этой пустой бальной зале в белом муслиновом одеянии, с распущенными шелковыми волосами, украшенными венком из белоснежных гардений, и огромными от слез глазами, Рараху походила на ангела небесного.

– Я понимаю, Лоти, ты хочешь попросить меня, чтобы я присмотрела за ней, – приветливо обратилась ко мне королева. – Но вряд ли она этого захочет…

– Ваше величество, – ответил я, – завтра она уедет в Папеурири, там ее приютит замужняя подруга. Прошу, ваше величество, и там не оставлять ее своим попечением. В Папеэте она больше не появится.

– А! – гаркнула царственная старуха хриплым басом. Она не на шутку удивилась и разволновалась. – Правильно, детка, правильно! В Папеэте ты пропадешь! – по-матерински одобрила она Рараху.

Помаре соединила наши руки, ее строгие глаза потеплели и наполнились слезами.

– Ну что ж, детка, – ласково продолжила она, – поезжай не откладывая. Собраться тебе недолго. Хочешь, поезжай сегодня, после восхода солнца, часов в семь. Моя невестка Моэ едет в Атамаоно, а оттуда на остров Раиатеа, в свои владения. В Мараа переночуете, а наутро ты сойдешь в Папеурири, это по дороге.

Рараху заулыбалась сквозь слезы: ей было лестно, что она поедет вместе с юной принцессой.

Рараху и Моэ были на удивление похожи: обе несчастны и надломлены, с общим характером, общими повадками и очарованием одного вида…

Рараху пообещала быстро собраться. Да и какой у нее особенный багаж: так, несколько муслиновых платьев да старый верный кот…

Мы от всего сердца благодарили старую королеву, принявшую сердечное участие в нашей судьбе. Принцесса Ариитеа в бальном платье вернулась в залу и проводила нас до садовой калитки; она нежно, по-сестрински, утешала Рараху…

В последний раз мы вместе вышли к океану…

XXXV

Было еще совсем темно.

На берегу там и сям стояли группки людей: фрейлины в вечерних туалетах вышли вслед за офицерами «Рендира». Со стороны это больше походило на праздник, чем на проводы. Вот только слышались девичьи всхлипы. В последний раз поцеловал я свою любимую подружку.

Одновременно с «Рендиром» экипаж увозил из Папеэте Рараху и принцессу Моэ. Через завесу листвы, через просветы между пальмовыми стволами Рараху еще долго могла видеть удаляющийся в синеющую даль наш фрегат.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Aye! aye! а мунаихо те тиаре ити тароне менахенехе!

Aye! aye! и теинеи ра, на махеахеа!

Ай! ай! как красив был цветок арума!

Ай! ай! а теперь он увял!

I

Несколько дней спустя «Рендир», следуя через Тихий океан, оставил утесы Рапы, самые южные острова Полинезии.