|
– Да, домашний педагог способен сделать это, – серьезно подтвердил Цезарь. – Он еще по-сещает школу, конечно? – До конца года. В следующем году он начнет ходить на Форум и учиться у филолога. Под наблюдением дяди Мамерка. – Великолепный выбор и великолепное будущее. Мамерк – тоже мой родственник. Могу я надеяться, что ты позволишь мне принять участие в обучении Брута риторике? В конце концов, я – его будущий тесть! – сказал Цезарь, вставая. – Мне было бы приятно, – ответила Сервилия, чувствуя огромное и тревожное разочарова-ние. Ничего не произойдет! Ее интуиция страшно, чудовищно, кошмарно ошиблась! Цезарь обошел стол и встал за ее креслом. Сервилия подумала, что он собирается прово-дить ее, но почему-то ноги отказались ее слушаться, и она продолжала сидеть, как статуя, чувст-вуя себя ужасно. – А ты знаешь… – услышала она его голос… Его? Или чей-то еще? Потому что он звучал совсем по-другому, хрипло. – А ты знаешь, что у тебя на спине восхитительнейшая дорожка во-лос, которая струится по позвоночнику до самого низа, насколько я могу видеть? Но никто не ухаживает за ними, как полагается, они смяты и лежат в разные стороны. И вчера я подумал, что это очень досадно. Он дотронулся сзади до ее шеи, чуть ниже пучка волос. Сначала она решила, что он прика-сается к ней кончиками пальцев, гладкими и неторопливыми. Но его голова оставалась как раз на уровне ее головы, обеими руками он стиснул ее груди. Его дыхание холодило шею, точно ветерок – мокрую кожу. И тогда она поняла, что он делает. Он лизал эти волосы, которые она так ненавидела. Ее мать чувствовала к ним жгучее отвращение и до самой своей смерти высмеивала их! А Цезарь проводил языком сначала с одной стороны, потом с другой, зализывая волосы к середине позвоночника. Он действовал медленно, опускаясь все ниже, ниже… Сервилия могла только сидеть неподвижно, полная ощущений, о существовании которых она даже не подозревала. Всеобъемлющее чувство сжигало ее, пропитывало насквозь. Она уже восемнадцать лет была замужем. За двумя очень разными мужчинами. И все же за всю свою жизнь Сервилия никогда не знала подобного. Огненный, пронизывающий взрыв ощу-щений, исходящих от его языка, сначала оставался на поверхности ее кожи, потом проникал все глубже, пробирался в груди, в живот, в самую сердцевину естества. В какой-то миг ей удалось встать, но не для того, чтобы помочь ему развязать кушак под грудью, снять с нее одежду и бро-сить на пол – это он сделал сам, – а чтобы просто стоять, пока он своим языком приводит в по-рядок линию волос вдоль всей ее спины, до того места, где сходятся ягодицы. «И если он сейчас возьмет нож и вонзит в мое сердце, – думала она, – я не двинусь с места, чтобы остановить его. Я даже не захочу его остановить». Ничто не имело значения, только жгучее наслаждение, которое испытывала та сторона ее натуры, которую она даже не мечтала иметь. Его одежда, и тога и туника, оставалась на нем, пока его язык не достиг конца путешест-вия. Потом Сервилия почувствовала, что Цезарь отступил от нее, но не решалась повернуться, чтобы посмотреть на него. Если она отпустит спинку кресла, то сразу упадет. – Вот так-то лучше, – услышала она его смешок. – Вот как это должно быть. Всегда. Заме-чательно. Цезарь развернул ее к себе, обхватил ее руками свою талию, и она наконец ощутила при-косновение его кожи. Сервилия подняла лицо для поцелуя, которого он еще ей не подарил. Но вместо этого он поднял ее и понес в спальню, легко уложил ее на заранее приготовленные про-стыни. Веки ее были опущены, она могла только чувствовать, как он склоняется над ней. Серви-лия открыла глаза и увидела, что он уткнулся носом в ее пупок и глубоко вдохнул. – Душистый, – сказал он и стал двигаться ниже, к холму Венеры. – Пухлая, душистая и сочная, – одобрил он со смехом. |
