|
Оно слишком связано с его собственным представлением о себе. Цезарь определил для себя манеру держаться, которая включала в себя каждый аспект его жизни. Он не подкупал присяжных, он не вымогал в провинциях, он не был ханжой. Все это – не более и не менее чем гарантия того, что Цезарь сделает все лучшим образом: он не будет прибегать к методам, облегчающим его путь в политике. Его уверенность в себе нерушима. Он ни на мгновение не сомневался в своей способности попасть туда, куда хочет. Но признать ребенка Сервилии своим, попросить ее развестись с Силаном, чтобы жениться на ней? Нет, он даже думать об этом не захочет. И Сервилия точно знала почему. Просто потому, что это продемонстрирует другим патрициям на Форуме, что Цезарь находится в подчинении у человека ниже себя – у женщины. Конечно, Сервилия отчаянно хотела выйти за него замуж, но не для того, чтобы Цезарь признал своим этого будущего ребенка, а потому, что любила его умом и телом, признавала в нем одного из великих римлян. Сервилия видела в Цезаре подходящего ей мужа, который не обманет ее ожиданий, чья политическая или военная карьера, чье dignitas могли еще более повы-сить ее статус. В нем соединились и Публий Корнелий Сципион Африканский, и Гай Сервилий Ахала, и Квинт Фабий Максим Кунктатор, и Луций Эмилий Павел. Он был плоть от плоти ис-тинной патрицианской аристократии – квинтэссенция римлянина; он обладал огромным интел-лектом, энергией, решительностью и силой. Идеальный муж для Сервилии Цепионы. Идеальный отчим для ее дорогого Брута. Незадолго до часа обеда Сервилия явилась домой. Децим Юний Силан, как сообщил ей управляющий, был в своем кабинете. «Что же с ним случилось?» – думала она, входя в комнату. Силан сидел за столом, писал письмо. В свои сорок лет он выглядел на пятьдесят. Лицо прочер-тили глубокие морщины. Преждевременная седина сливалась с серым цветом лица. Силан стре-мился как можно лучше выполнять обязанности городского претора, но эта должность забирала у него последние жизненные силы. Его недомогание было непонятно до такой степени, что ста-вило под сомнение диагностические способности всех врачей в Риме. Общее мнение медиков сводилось к тому, что болезнь прогрессирует слишком медленно, чтобы делать вывод о наличии злокачественной опухоли. Причем никто не мог нащупать никакой опухоли, и печень его не была увеличена. Через год Силан уже мог бы выставить свою кандидатуру на должность консула, но Сервилия считала, что у супруга не хватит сил обеспечить себе успешную предвыборную кампанию. – Как ты сегодня себя чувствуешь? – осведомилась она, усаживаясь в кресло у его стола. Когда она вошла, он поднял голову, улыбнулся ей и теперь положил перо с явным удо-вольствием. Его любовь к Сервилии после десяти лет брака не угасла, но неспособность быть ей мужем терзала Силана куда больше, чем болезнь. Зная о слабости своего характера, он думал, когда болезнь обострилась после рождения Юниллы, что Сервилия обрушится на него с упрека-ми и критикой. Но она ни разу ни в чем его не упрекнула, даже после того, как боль и жжение в животе по ночам заставили его спать в отдельной комнате. Любая попытка заняться сексом за-канчивалась страшно смущающей его неудачей, и Силану казалось: если он удалится от жены физически, это будет добрее и менее унизительно. Он был способен только на объятия и поце-луи, но Сервилия в акте любви не проявляла сентиментальности, ей была неинтересна бесцель-ная сексуальная игра. Поэтому Силан ответил на вопрос жены честно: – Не лучше и не хуже, чем обычно. – Муж мой, я хочу поговорить с тобой, – сказала она. – Конечно, Сервилия. – Я беременна, и ты прекрасно знаешь, что ребенок не твой. Лицо Силана из серого стало белым, он покачнулся. Сервилия вскочила, быстро прошла к консольному столику, где стояли два графина и несколько серебряных кубков. Налила неразбав-ленного вина в один из них и подала ему, поддерживая его, пока он пил, чуть рыгая. |
