|
– Я дурой не стала. – Это правда. И ты намерена продолжать видеться с ним? – Да. Я не могу не видеться с ним. – Когда-нибудь это выйдет наружу, Сервилия. – Может быть. Но ни он, ни я не хотим, чтобы о нашей связи знали все, поэтому мы поста-раемся избежать огласки. – Думаю, за это я должен быть тебе благодарен. В любом случае меня уже не будет, когда все узнают. – Я не хочу твоей смерти, муж мой. Силан засмеялся, но как-то невесело. – И за это я тоже должен быть благодарен! Думаю, если бы это тебе было выгодно, ты по-старалась бы ускорить мой уход. – Это мне невыгодно. – Понимаю. – Вдруг он вздрогнул. – О боги, Сервилия, ведь ваши дети официально по-молвлены! Как ты надеешься сохранить эту связь в секрете? – Не вижу, какую опасность представляют для нас Брут и Юлия. Они не видят нас вместе. – Очевидно, вас никто не видит. Учитывая, что слуги тебя боятся. – Да, это так. Силан обхватил голову руками. – Я хотел бы побыть один, Сервилия. Она немедленно встала. – Обед скоро будет готов. – Только не для меня. – Ты должен кушать, – сказала она, направляясь к двери. – Я заметила, что после того, как ты поешь, боли на несколько часов ослабевают. Особенно когда ты хорошо поешь. – Не сегодня! Уйди, Сервилия, уйди! Сервилия ушла, вполне довольная разговором. Сама того не ожидая, она чувствовала к Си-лану что-то вроде благодарности. Плебейское собрание обвинило Марка Аврелия Котту в казнокрадстве, наложило на него штраф, превышающий его состояние, и запретило приближаться к Риму ближе чем на четыреста миль. – Я теперь не могу поехать в Афины, – сказал он своему младшему брату Луцию и Цеза-рю, – но и мысль о Массилии мне претит. Поэтому, думаю, я отправлюсь в Смирну и присоеди-нюсь к дяде Публию Рутилию. – Компания куда лучше, чем Веррес, – сказал Луций Котта, пораженный приговором. – Я слышал, что плебс собирается сделать Карбона заслуженным консуляром в знак ува-жения к нему, – сказал Цезарь, криво улыбаясь. – С ликторами и фасциями? – ахнул Марк Котта. – Признаюсь, мы можем поладить со вторым консулом теперь, когда Глабрион уехал управлять новой, объединенной провинцией Вифиния-Понт, дядя Марк, но хотя плебс может раздавать тоги с пурпурной полосой и курульные кресла, я никогда не слышал, что он может жаловать империй! – взорвался Цезарь, дрожа от гнева. – Это все из-за азиатских публиканов! – Оставь, Цезарь, – стал успокаивать его Марк Котта. – Времена меняются, это же так про-сто. Можешь назвать это обратной реакцией сословия всадников на меры, предпринятые Суллой для их наказания. Мы ведь предвидели, что такое может случиться, и перевели мои земли и деньги на Луция. – Доходы мы будем посылать тебе в Смирну, – заверил Луций Котта. – Хотя осудили тебя всадники, Сенат тоже в этом поучаствовал. Я могу понять Катула, Гая Пизона и остальное охво-стье, но Публий Сулла, его приспешник Автроний и вся эта свора старательно помогали Карбо-ну. Да и Катилина тоже. Этого я никогда не забуду. – Я тоже, – сказал Цезарь, стараясь улыбнуться. – Я очень тебя люблю, дядя Марк, ты это знаешь. Но даже ради тебя я не смогу сделать рогатым Публия Суллу, соблазнив эту ведьму, се-стру Помпея. Такое заявление вызвало всеобщий смех. Каждый с удовлетворением подумал о том, что Публий Сулла уже наказан – тем, что вынужден жить с сестрой Помпея, немолодой, некрасивой и очень любившей выпить. В конце февраля Авл Габиний наконец поразил всех. Только он один знал, как трудно было сдерживать себя, заставляя Рим думать, что он, глава коллегии плебейских трибунов, – несерьезный, ничтожный человек. |
