|
Налила неразбав-ленного вина в один из них и подала ему, поддерживая его, пока он пил, чуть рыгая. – О Сервилия! – воскликнул Силан, когда это стимулирующее средство возымело дейст-вие, и она вернулась в свое кресло. – Если это послужит тебе хоть каким-то утешением, – проговорила Сервилия, – это обстоя-тельство не имеет ничего общего с твоей болезнью и неспособностью. Если бы даже ты был не-утомимым, как Приап, я все равно пошла бы к тому человеку. У него брызнули слезы и покатились по щекам все быстрее и быстрее. – Возьми платок, Силан! – не выдержала Сервилия. Он вынул платок, вытер слезы. – Кто он? – едва выговорил Силан. – Все в свое время. Сначала я хочу знать, что ты намерен делать в данной ситуации. Отец ребенка на мне не женится. Сделать так – значит уронить свое dignitas, а это для него означает куда больше, чем я. Я не виню его, ты понимаешь. – Как ты можешь быть такой рассудительной? – удивился он. – Не вижу смысла быть другой! Или ты хочешь, чтобы я бегала, рыдала, кричала и сделала всеобщим достоянием то, что касается только нас? – Думаю, нет, – устало ответил он и вздохнул, спрятав носовой платок. – Нет, конечно нет. Ведь это доказало бы, что ты – человек. Если что и беспокоит меня, Сервилия, так это отсутст-вие в тебе человечности, твоя неспособность понять слабость человеческую. Ты сверлишь, как бурав, с умением и силой профессионала. – Это очень плохая метафора, – сказала Сервилия. – Но именно это я всегда чувствовал в тебе – и, наверное, завидовал, потому что у меня са-мого нет этого качества. Я восхищен. Но это доставляет неудобство, поэтому не вызывает жало-сти. – Не трать на меня своей жалости, Силан. Ты не ответил на мой вопрос. Как ты поступишь в данной ситуации? Он встал, держась за спинку кресла, и медлил, пока не уверился, что ноги его держат. За-тем несколько раз прошелся по комнате и наконец взглянул на нее. Такая спокойная, сдержан-ная, словно ничего не случилось! – Поскольку ты не намерена выходить замуж за этого человека, полагаю, лучшее, что я мо-гу сделать, – это на некоторое время вернуться в нашу общую спальню. Достаточное для того, чтобы все сочли ребенка моим, – сказал Силан, возвращаясь в свое кресло. Ну почему она не может хотя бы сделать вид, что благодарна ему, чтобы он увидел, как она расслабилась, почувствовала облегчение, как она счастлива? Нет, кто угодно, только не Сервилия! Она совершенно не изменилась, даже выражение ее глаз осталось прежним. – Это разумно, Силан, – произнесла она. – Будь я на твоем месте и в твоем положении, именно так я бы и поступила. Но никогда ведь не знаешь, как поступит мужчина, когда задета его гордость. – Да, это задевает мою гордость, Сервилия, но я предпочел бы, чтобы моя гордость остава-лась целой, по крайней мере, в глазах людей нашего круга. Никто не знает? – Знает он, но он будет молчать. – Какой у тебя срок? – Небольшой. Если мы опять начнем спать вместе, сомневаюсь, что кто-нибудь догадается по дате рождения ребенка, что он не твой. – Вы, наверное, были очень осторожны, потому что я ничего не слышал, а всегда сыщется доброжелатель, который с удовольствием сообщит сплетню обманутому мужу. – Слухов никаких не будет. – Кто он? – снова спросил Силан. – Конечно, Гай Юлий Цезарь. Я не пожертвовала бы своей репутацией ради кого-то друго-го. – Нет, конечно, не пожертвовала бы. Его происхождение, говорят, так же высоко, как велик его детородный орган, – с горечью сказал Силан. – Ты его любишь? – О да. – Могу понять почему, как бы мне ни был противен этот человек. Женщины из-за него становятся дурами. |
