— Хочешь сказать, в школе работать — твоё? Или чем бы ты хотел заняться в жизни?

Я пожимаю плечами, признаюсь:

— Я бы книжки писал с удовольствием. Истории фантастические сочинять мне нравится.

— Так пиши! Новым Беляевым станешь или Азиковым… тьфу ты, Азимовым!

Он выпалил это с таким энтузиазмом, что я прыснул невольно.

— Ага, Жюль-Верн Гербертовичем Брэдбером. Понимаешь, какая закавыка: придумаю я сюжет, начну записывать, а только пойду в библиотеку, возьму новую книжку почитать, бац — вот же оно, один в один! Либо всё уже придумано другими, либо фантазии у меня не хватает.

С минуту мы молчим. Не знаю, о чём думает Пашка, а я так о недочитанной «Машине пространства», что лежит сейчас на тумбочке в общаге. Поэтому следующая фраза друга застаёт меня врасплох:

— Кстати, спасибо за книгу!

— Э?

— Ты мне на день рождения подарил, забыл? Я всё откладывал, а тут как раз длинные выходные. Взял полистать и увлёкся. Интересно излагает, и в логике этому иезуиту не откажешь. А ты что думаешь?

— О чём?

— О книге. Вообще о теории ноосферы?

Я не думаю ничего. Книгу эту я приобрёл полгода назад специально на подарок Пашке — любителю экзотических философских доктрин. Читать самому ни сил, ни желания не было, но признаваться в невежестве почему-то стыдно, и я отвечаю обтекаемо:

— Я придерживаюсь взглядов Вернадского.

— Ну, я тоже придерживаюсь… Разумеется, не во всём я с иезуитом согласен, но если рассматривать его синергию с позиции научного коммунизма, то и «мир полдня» оказывается не красивой фантазией, а…

Пашку перебил далёкий гул, словно где-то за окружной десяток самосвалов одновременно опорожнили кузова.

— Это что было, гром?

— Ага, люблю грозу в начале мая…

Мы переглянулись и как по команде уставились на тучу. Презрев направление ветра, она-таки приближалась. Дальним крылом цеплялась за многоэтажки общежитий, ближним дотянулась до леса, детского лагеря и берега пруда.

— Ох ты ж… Бежим!

Мы вскакиваем, бросаемся в воду, мельтешим доморощенным кролем. По-хорошему, убегать от грозы нужно в противоположную сторону, туда, где над лугами всё так же сияет солнце. Однако штаны и рубашки наши лежат как раз на другом, ближнем к общагам и туче берегу.

Снова грохотнуло, когда мы были на середине пруда. Не просто прогремело — ослепительный шнур плазмы на секунду связал небо и землю. Если такой ударит в воду… совсем нехорошо получится! То ли оттого, что плыть я попытался быстрее, чем мог, то ли от холодной воды правую икру пронзила боль. Судорога?! Этого ещё не хватало! Я стиснул зубы, извернулся, от души ущипнул себя за икру, стараясь выбить боль болью. Пятка левой, здоровой ноги наконец коснулась песка… И тут небо будто превратилось в отрез крепкой добротной холстины, и его не жалея разодрали пополам — прямо над головой! Из воды меня выбросило резиновым мячиком, сообразить не успел, как на берегу оказался.

Первая капля-горошина шлёпнулась на рубаху в тот самый миг, когда я подхватил её с травы. Пашка опередил меня — сверкает пятками на полпути к опушке леса.  Я поспешно скрутил одежду в тючок, бросился следом… Не бросился. Судорога никуда не делась, правая нога подворачивается в самый неподходящий момент. Понимая, что не бегу, а падаю, я инстинктивно вытянул руку…

Приземление получилось жёстким. Пашка услышал мой вскрик, оглянулся.

— Беги, беги! — ору я ему, тряся ушибленной кистью. — Я сам!

Он не побежал к спасительным кронам, вернулся, не обращая внимание на капли, всё гуще хлещущие по макушке, плечам, спине.