Следующим трюком было обращение воды в вино. Бадья была поставлена на самый край помоста.

— Ну, кто желает проверить — точно ли в ведре вода?! — весело спрашивал ведущий. Нашлись желающие и провозгласили, что точно — чистая вода.

Лён отступил от ведра как можно дальше, чтобы никто не заподозрил, что он что-то сыпет в воду. Зрители так и впились глазами в прозрачную воду. Музыка стала выделывать что-то колдовское.

На виду у всех факир сделал пасс рукой и выкрикнул непонятные слова. Жидкость чуть слышно всколыхнулась, но осталась прозрачной. Раздались смешки, но Лён, уверенный в своём мастерстве, крикнул:

— Рюмки!

Откуда взялась такая прорва стаканчиков, рюмок и стопариков — просто непонятно — как будто конферансье заранее был готов к такому фокусу. Но все бросились пробовать то, что было в ведре.

— Ух, крепка! — крикнул кто-то, и сзади стали напирать с желанием попробовать волшебной воды.

В ведре оказалась чистая водка. Публика обрадовалась дармовщине и давай лакать! Потом, счастливая и благодушная, огромными глазами смотрела на фокусы мага. Летали огненные птицы, взвивались над головами зрителей трепещущие флаги, мчались огненные колесницы, плыли, покачивая огненными парусами, величественные каравеллы. Возникали и пропадали среди пылающих волн таинственные острова. И в завершение всего сам маг обернулся совой и облетел, бесшумно трепеща крылами, под тихий стон публики вокруг площади и испарился в ночном небе.

— Ну ты и мастер! — восхищённо сказал ему Василёк, когда Лён, свернув в ком плащ и тюрбан, никем не узнанный из публики, подходил к заднику кибитки. — Недаром тебя Фифендра так любила!

Польщённый Лён отправился в толпу посмотреть, что там будет дальше.

На сцене под светом факелов сидела на задрапированном столике Пипиха. Девушка была одета в василькового цвета платье, её седые волосы были распущены и слабо посверкивали при свете факелов. Глаза Пипихи мечтательно смотрели поверх голов толпы, а губы что-то тихо лепетали. Она была так неестественно прекрасна, так легка, так необычна, что Лён невольно задержал дыхание, пытаясь уловить хоть слово из её песни.

Музыка потихоньку отступала, оставляя девушке простор, и постепенно над притихшей толпой поплыли звуки песни. Завораживающий мотив, тягучие потоки незнакомых слов. Пипиха была в трансе. Она поднялась на ноги и словно устремилась в небо. Её губы пели, её руки поплыли в волнистом танце лебединого крыла. Лён явственно увидел, как её босые ноги оторвались от опоры, и Пипиха медленно начала вращаться в воздухе, раскидывая вокруг себя поющие волны серебряных потоков. Из лёгких рукавов выросли синие перья, а руки превратились в крылья, и вот над дощатой платформой, над факелами, над кибиткой закружилась синяя птица с лебединой шеей.

— Тоззим элле, тоззим элле, лайвм аллаве… — услышал впавший в оцепенение Лён и понял смысл:

— Мой дом, мой дом, прощай навеки…

Впавшая в транс толпа на площади исчезла с глаз его, темнота небес разлетелась, разверзлась светлым днём. И он увидел себя стоящим на башне замка Вайгенер. А рядом с ним — женщина в синем.

— А лаэллим, а тоэвим, а ланнэлим…

— Уплываем, уходим, улетаем…

Девушка-лебедь пела, а перед глазами Лёна разворачивались цветные строки символьного письма:

— Потоки вод уносят нас, цветы весны осыпаются и улетают по желанию ветров. Теряет время нас, теряет и уносит, как сухие листья. О, мой Джавайн! О великий мой Джавайн…

Всплывали перед его широко распахнутыми и ничего не видящими глазами из цветных туманов высокие лёгкие башни, танцевали радуги, пели весенние дожди.