— Ну что, кайфанул, ушастый? — рядом присел Шима. — Не бесплатно, сам понимаешь.

Вадик закрыл глаза. Араужо пнул его в копчик.

— Ты тут глазки не закрывай. Разговор к тебе имеется. — Шима сунул между зубов коричневый бычок и подкурил от одноразовой зажигалки. — За Клюя базарить будем.

Вадик хотел было спросить, что Шима имеет в виду, но… он знал. Сам ведь думал об этом.

Тёмно-бурая борозда на шее Клюя. Отрезанные уши. Вырезанное на щеке… «родимое пятно». Ну, и кто теперь уродец?.. Но — как? Кто? Мысли против воли возвращались к Талишко, к его комиксам, в которых погибают мучители Вадика (и Талишко, и Мозоля, и Богомолова, если на то пошло)…

— Ничего не хочешь сказать?

Сказать им, что Талишко в тот день тоже не было в школе? (Талишко принёс справку, но выглядел слишком возбуждённым смертью одноклассника… а разве другие, сам он, нет?) Сказать, что если они не оставят его в покое, то друг явится и за их ушами?

Во взгляде Араужо читалась тревога. Они думают, что он…

Вадик открыл рот, но Шима дёрнул головой вправо, вслушиваясь. Затем встал и повернулся лицом к мостику над трубой.

— Кто там шарится?!

— Свои. — Вадику не было видно, кто говорит — он по-прежнему лежал на боку. — Да только не всем.

Голос был знакомым, успокаивающим. Вадик сел на задницу. Над решётчатым полом показалась голова мужчины с молочным глазом.

— Вы смотрите, — сказал Шима. — Одноглазый батя Рябины за нами следил.

Мужчина вырос над перилами. На нём был всё тот же коричневый плащ, тёмные брюки и туфли со сбитыми носами. Правая рука в кармане, левая — на облезлом металлическом бортике. Мужчина не брился несколько дней. Белое глазное яблоко главенствовало на лице, притягивало взгляды.

— Это не его отец, — сказал Косарёв.

— Что? — не понял Шима.

— Это не его отец. Я видел отца Рябины, это не он.

— Какого… — Шима обернулся к Вадику. — Кто это?

Вадик затряс головой. Не мог выдавить из себя простого «не знаю». Как и Шима, он видел мужчину второй раз. Но когда тебе плохо, то принимаешь любую помощь. Любую поддержку. От кого угодно. Даже от незнакомого человека, который понимает тебя и готов защитить.

Шима повернулся к мужчине с молочным глазом и визгливо закричал:

— Да кто ты, мать твою, такой?!

— Не такой, как вы, — сказал тот, и шагнул на мостик.

Шима квакнул. Незнакомец сделал ещё один маленький шажок.

— Я думал, что когда-нибудь они остановятся. Устанут, одумаются, или случится что-то ещё. — Мужчина достал правую руку из глубокого кармана плаща. — И оказался прав. Случилось что-то ещё. Вот это, — он ткнул пальцем в затянутый бельмом глаз; он что-то сжимал в ладони, но Вадика отвлекал глаз, который продавился под напором пальца. — Когда сносишь оскорбления, плевки, зуботычины, даже удар по лицу… железной трубой, — это не прекратиться никогда. Не в твоей голове.

Вадик смотрел на неподвижное лицо, в спокойствие которого не верилось. В первую очередь, из-за удавки в руке мужчины. Тонкий шнур непринуждённо болтался петлёй, словно чётки, с которых сползли бусинки. Мужчина поскрёб ногтями бритый затылок.

— Не в твоей голове, — повторил он, и зрячий глаз гневно потемнел.